Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

июльская жара, и вот — зимний пейзаж: снежные горбы облепили скалы, ледяные сосулины повисли на сланцевых карнизах, расщелины забило таким плотным снегом, что в него не проваливаются даже камни, брошенные сверху, — катятся, как по льду.

Граница двух сфер: непроницаемой твердой коры и неощутимого прозрачного воздуха — прерывиста. Ступи на шаг в сторону — и опора потеряна.

Острие водораздела, прямого, как сабельный клинок, направлено почти вкрест залегания древних окаменелых осадков. С каждым шагом маршрутчики погружались в глубь времени: тут, что ни пласт, что ни слой, лежали спрессованные века и тысячелетия. Времени, какое понадобилось на образование любого из них, хватило бы на всю историю Древнего Рима. В отличие от человека, природа располагала вечностью, ей не нужно было спешить, ее не ограничивали никакие жесткие сроки. Римская империя успела возникнуть и сгинуть, а где-то в материковом шельфе за весь этот период отложился небольшой пласт ила. И спустя каких-нибудь сто миллионов лет — в истории планеты ничтожный срок — от всей эпохи Великой империи сохранится лишь этот пласт. Интересно, чем будет пахнуть Римская империя?

Слюдистые сланцы, по которым маршрутчики шли сейчас, каждым своим шагом переступая из одного тысячелетия в другое, не пахли ничем. Верно, при сильном ударе молотком, когда из камня высекались искры и сыпалась мелкая крошка, в воздухе можно было уловить веяние какой-то гари, но определить, назвать этот запах было невозможно — он исчезал мгновенно.

С одной, солнечной стороны каменного лезвия скалы были голыми, снег держался лишь в глубоких тенистых щелях. Верхняя граница леса, куда взбирался стланик, отсюда не видна, и кажется, будто весь склон такой же каменно голый до самого низа. Другая сторона лезвия и вовсе неприютная — к самому верху здесь прилеплен гигантский снежный надув, карнизом выступающий над пропастью. Из-за него совсем не видно, что там — внизу. Неопытный человек может беспечно ступить на снег — он плотен, спрессован горными ветрами, и кажется, что под низом снежного пласта залегает надежное каменное основание. На самом деле там — пустота. Каждое утро Еланин предупреждал маршрутчиков, чтобы они остерегались снежных надувов. Неосторожный шаг — и… конец. Его мучил страх за Нину. А ну как ей однажды взбредет в голову ступить на снежный карниз — взглянуть, что там под ним. Он по себе знал, как неодолимо бывает подобное чувство. Бездна имеет свойство притягивать. Иной раз ему до зуда в ладошках хотелось прыгнуть с обрыва. Балкин этого не испытывал, он даже не верил, что такие позывы возможны.

— Только сумасшедшему придет такое на ум.

— Выходит, я сумасшедший, — признался Еланин.

— Каждый нормальный человек хоть немножечко да сумасшедший, — сказала Нина.

Разговор этот случайно возник у костра за ужином.

С тех пор Нинины слова не выходили у Еланина из ума. Причина, почему он хотел навязать ей в напарники Балкина, в том и состояла, что, по мысли Еланина, осмотрительный оператор повлияет на Нину, в критическую минуту удержит ее от безрассудства, свойственного ей.

Прежде, до своей женитьбы, Еланин избегал брать в отряд женщин. Он и против Нины возражал. Тогда еще не был знаком с нею, она значилась лишь в списке студенткой-практиканткой. Просил у начальника, чтобы ее заменили парнем.

Были две причины, почему он хотел, чтобы в его отряде были только мужчины. Одна из них, второстепенная, неглавная: в сложных условиях при девушке-практикантке на долю парней, коллекторов и операторов, в среднем придется больше физической нагрузки. Как там ни хитри, ни мудри, а от тяжелой работы, живя в тайге и горах, не избавишься. Помимо заготовок дров, кольев для палаток — с этой-то работой справится и женщина — приходится и вьючить оленей, и, бывает, таскать вьюки на своем горбу, и рубить просеку в стланике, чтобы провести нагруженных оленей… Всего не предугадаешь, не предусмотришь.

Вторая причина серьезней. Еланин хотел избежать лишних раздоров. А одинокая женщина среди мужчин — это почти наверняка конфликт. И без того люди не так-то просто уживаются друг с другом, когда надолго попадают в тайгу, отрываются от большого жилья. Он и в таборщицы стремился подыскать женщину в годах. Чем старше, тем лучше — бесконфликтней.

Однако в нынешнем сезоне он отступил от своих правил.

— Учти, я буду ходить в маршруты только с девушкой, — непременным условием поставила Нина.

Так что теперь в его отряде собрались сразу три молодых женщины — три очага конфликтов. Однако мир в отряде пока не нарушался.

…Вскоре Балкина и Еланина настиг Тунгир. Как уж он сумел одолеть отвесные скалы, где отыскал лазейку, у него не расспросишь. Но вот он, наверху, рядом. Высота и горный воздух опьянили его. Ясно стало, что пес молодой и ему хочется порезвиться, поиграть. Он катался по снегу, прыгал и лаял, видимо, сам поражаясь тому, как странно звучал его голос здесь, посреди скал и голубого неба, на самой кромке, где они соединялись. Тунгир вошел в раж, его ликующий лай звенел в тишине и гаснул, не разносясь далеко. Внезапно он с разбегу влетел на снежную бровку, перекувырнулся через голову и заскользил на спине вниз.

— Стой! Куда? Назад! — вскричал Еланин.

Но Тунгир и сам уже почуял опасность. Снежный карниз, на который его занесло, круто наклонялся в сторону обрыва. Удержаться на нем было невозможно. Пес все же сумел перевернуться на живот, каким-то невероятным усилием вдавил задние лапы в наст и ненадолго затормозил скольжение. Но выползти наверх ему было не под силу. Он мог лишь какое-то время оставаться в этом положении. А сколько он продержится, неизвестно. Минуту, две, пять…

Вот когда и понадобился парашютный строп. Еланин сбросил рюкзак, полевую сумку, дважды обвязал себя шнуром вокруг пояса.

— Держи, — сунул он свободный конец в руки коллектору.

— Да вы что? Вы с ума спятили! — перепугался тот.

— Держи! Упрись в камень вот так, — показал Еланин, — и держи.

Поверх снега было видно только голову собаки. И глаза: один смотрит на Еланина из черного обвода, другой — из белого. Оба глаза у Тунгира одного цвета — коричневые, но из-за того, что один на черном фоне, а другой на белом, они кажутся разноцветными. Сейчас они выражают мольбу и надежду. Тунгир верит