Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

себя роль общей заступницы. Это всегда раздражало его. Можно подумать, что он не заботится о людях, только и знает, как бы побольше взвалить на них, выжать из них последние соки. Как будто забота о плане — это его личное дело, остальных не касается.

— План, план… Не думай, что ты один озабочен этим, — перебила его Нина. — Но нельзя же на износ работать! Хорошо — ты сам семижильный. Не все такие.

И вроде бы оба были правы и хотели одного — сделать как лучше, но спор получился жестким, непримиримым.

«Конфликт между хорошим и наилучшим», — позднее, немного остынув, усмехнулся он про себя.

Только вот ему самому не было ясно, кто же из них ратовал за наилучшее, а кто консервативно стоял на просто хорошем.

Еланин уступил. Объявил завтрашний день нерабочим, банным. Теперь жалел, что не уступил Нине сразу. Из-за пустопорожней дурацкой ссоры отношения между ними вновь накалились. Нина потребовала, чтобы он уже сейчас обещал ей в следующем году не помышлять ни о какой экспедиции.

— Хватит, покормили мошку!

Он понимал, что ее слова выражают не столько отвращение к их работе, сколько тоску по всему остальному, чего геологи лишены. Не о квартирном комфорте тоскует она, не о каких-то особых прелестях городского уюта. Просто ей требуются иное окружение, иная обстановка — не городской быт влечет ее, а сам дух города. В горах ее угнетает одиночество. И она не разлюбила Еланина, нет. Но один он не в состоянии заменить ей всего остального. Рая в шалаше с милым для нее не могло быть. Такой рай для нее равносилен аду.

Предстояло решить задачу: он должен выбрать либо ее, либо… геологию, горы, тайгу — все то, без чего его жизнь потеряет всякий смысл. В чем-то их души, и верно, родственны: ей ненавистна и немыслима жизнь вне города, она зачахнет от хандры, а он не сможет прожить без гор, без геологии. Оба они ненормальные. Именно потому он и понимал ее состояние, что сам был из той же породы. Способен так же остро, как и она, испытывать тоску. Вот только тоскуют они по-разному.

Он еще с вечера сказал ей, что пойдет на подбазу.

— Очередное чудачество?

Он пытался растолковать ей, но безуспешно.

— Два-три дня проживем без соли. Будем питаться тушенкой и рыбными консервами: их можно есть без соли.

А вторая причина и вовсе показалась ей несерьезной!

— Какая тебе разница, архей или протерозой?

На этот раз ее слова взбесили его, он с трудом удержался, не наговорил грубостей. Почему это он понимает ее, не корит тем, что она жаждет мещанского уюта, как на его месте поступили бы многие, а, она даже и не пытается вникнуть в его душу? Неужели она и впрямь не осознает, насколько для него этот вопрос — архей или протерозой — серьезен и важен? Он не хочет и не может работать вслепую, бездумно малевать на будущей геологической карте все, что взбредет в голову старшему геологу. Ему необходима истина. И старается он не ради того, чтобы кого-то подсидеть. Он должен прогнозировать геологические структуры, создать для себя рабочую гипотезу и каждым своим новым маршрутом либо подтверждать сделанный вывод, либо ставить его под сомнение. И думать, думать… В одном для него настоящая работа, настоящая жизнь. Иначе он не может.

Что ему хочется избежать серьезного разговора, которого он боится, Еланин скрыл не только от Нины — самого себя уверил, будто им руководят только две эти причины: принести соль и увидеть обнажение гнейсов.

Нина даже не пошевелилась, когда он поднялся, и он безошибочно заключил, что она давно не спит. До ее спального мешка можно было дотянуться: между их постелями помещался всего лишь вьючный ящик. Но он не протянул руки, не прикоснулся к ней. Сделал вид, что поверил, будто она спит. Протяни руку, тронь ее хоть кончиками пальцев…

Впрочем, что бы изменилось? Ну, не пошел бы он в тот день на подбазу, и Нина осталась бы в отряде еще на какой-то срок.

Однако Еланин не протянул руки. И теперь он всю жизнь будет корить себя за это и гадать: а как бы сложились их судьбы, протяни он тогда руку? И всегда будет помнить форму спальника, определенную ее телом. Казалось, сама эта форма — плавный овальный изгиб брезентового чехла — выражала обиду и недовольство. Если бы Нина подала голос, что-нибудь произнесла: «Уже уходишь?» — он не выдержал бы, остался в лагере.

Тунгир, дремавший невдалеке, поднял голову, когда он вышел из палатки. Еланин не стал разжигать костра и кипятить чай. В чайнике, висевшем на тагане, оставался вечерний. Он был еще теплым. Брать с собой продукты тоже не стал: на подбазе, куда он рассчитывал прийти к полудню, было все необходимое.

Едва он отошел от палаток, как позади услышал легкие шаги — Тунгир добросовестно исполнял свой собачьи обязанности: направился вслед за человеком, хотя Борис забыл даже накормить его, не бросил ему и куска хлеба. С Тунгиром, конечно, ничего не случится, если он лишних полдня пробудет голодным, ему, небось, случалось поститься и больше, но Еланину все-таки стало совестно, что он не позаботился о собаке.

Тунгир подошел ближе и доверчиво посмотрел в лицо человека. Еланин наклонился к нему, погладил. Ладонь ощутила прикосновение к мягкому и живому теплу густой собачьей шерсти. Теперь Тунгир уже не уклонялся от ласки, как вначале, их давно связывала прочная дружба.

— Не ходи. Оставайся, — сказал Еланин. — Отдохни один день. На кой ляд тебе сдались эти гнейсы? Какая тебе разница, архей там или протерозой? — вспомнил он вчерашние Нинины слова.

Тунгир смотрел ему в глаза и, казалось, силился понять смысл произносимых фраз, наклонял голову набок и настораживал одно ухо. Сейчас, в тусклом утреннем свете, собачьи глаза выглядели особенно мудрыми и проницательными.

— Не ходи, — упрашивал Еланин. — Вернись к палаткам, — рукой показал он направление. — Иди, иди, — настойчиво повторял он, легонько подталкивая Тунгира.

И тот понял. Повернул назад. Немного отбежав по тропе, остановился и посмотрел на Еланина, как бы спрашивая: верно