Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

дела до него, Бориса Еланина, с его любовью, со всеми мыслями, его сознанием, способным охватить саму Вселенную; он значит для нее ничуть не больше, чем камень, принесенный сюда ледником десять или двенадцать тысячелетий назад. Но валун лежит себе спокойно, даже и не подозревая о своем существовании, безропотно, бессмысленно подчиняясь физическим и химическим законам каменного бытия. А он, человек, сознает и чувствует, хочет знать, зачем он во Вселенной. К тому же еще способен страдать и мучиться. Не видимые глазом, не ощутимые никакими приборами нити протянулись между ним и другими существами, тоже способными страдать и мучиться. У камня нет этих связей. То материнское тело, от которого его оторвал ледник, не помнит его, не печалится о его судьбе: каково-то ему лежать тут под холодными звездами. Но и сам валун ничего не помнит.

Завидовать камню или не завидовать? Уснуть. И на время разорвать незримые нити, связывающие его с миром живых. Но сон не приходил.

Рассвет давно уже начал брезжить, золотистая полоска — пока еще крохотная щелка — проступила над снежной гранью хребта. Еланин поднялся, поправил костер. Взвихрилось трескучее пламя, рассыпая искры. Ни один из рабочих не шелохнулся. Будить он никого не хотел, но уйти не предупредив нельзя: утром хватятся и еще вздумают искать. Он потряс одного из спящих. Тот поднял голову, поглядел заспанными глазами.

— Возвращаюсь в лагерь, — сказал Еланин. — Месячный отчет надо писать, — объяснил он, — чуть не забыл.

Ему хотелось скрыть правду, чтобы рабочие не заподозрили об истинной причине его ухода, о том, что он извелся и не в состоянии пробыть вдали от Нины ни одного часа. Им это могло показаться смешным.

— Угу, — спросонья промычал рабочий и снова уронил голову на подстилку.

Тунгир, дремавший поодаль от костра, поднялся на ноги. Он еще не знал, куда и зачем собрался человек, но сразу же выказал готовность его сопровождать. Так обычно поступают все сибирские лайки. Еланин поманил его за собой.

Немного отошли от костра, и стало видно, что ночь не так темна, как думалось, в реденькой серой мгле легко угадывались очертания валунов и зарослей стланика. На расстоянии костер выглядел слабым и бледным, отошли шагов сто, и его не стало видно.

Светало быстро. Четче обозначились контуры гор, и между ними проглянулись тенистые пропасти ущелий. Над головой гасли последние звезды, почти растворился в небе лунный серп.

Тропу Еланин вскоре потерял, но сбиться с пути здесь было невозможно. Он шел напрямик, стараясь выбирать участки, где меньше стланика, пересекал огромные снежные поля. Наст был крепкий, отвердевший за ночь, на нем даже не оставалось следов. Тунгир все время носился в стороне, лишь изредка пробегал рядом.

Невдалеке послышалось звяканье ботала. Кобель остановился, задрал кверху морду, принюхался. Должно быть, уловил знакомый ему запах оленей, но не захотел отвлекаться, побежал дальше.

С невысокого холма Еланин разглядел вдали палатки своего лагеря. По неопытности их можно и не заметить, принять за каменные глыбы. Солнце еще не осветило лагерь геологов, палатки оставались в тени и казались продолжением глыбовой осыпи, сливались с нею. Ему померещился дымок, но, вероятно, то был обман зрения: кто же сейчас станет поддерживать костер — все давно спят.

Он хотел уже спуститься с холма, но внезапно замер, пораженный видом распахнутой перед ним долины. Подобной красоты даже и он, видавший и перевидавший горы, не помнит. Как странно, что еще мгновение назад он ничего не замечал, его сознание было поглощено другим. Гольцы, озаренные низким солнцем, сияли каким-то немыслимым сатанинским блеском, слепили глаза, а их затененные грани фиолетово светились, будто прозрачные. Вся межгорная прорва была заполнена густыми сиреневыми и фиолетовыми тенями, и, обнимая все, сверху, из безмерной синевы лился такой дивный и чистый поток, что у Еланина заняло дух. Зачем, для кого это диво? И сколько же на земле людей, которые никогда не видели и не увидят ничего этого! Даже и не подозревают, что есть она, эта немыслимая красота.

Вблизи лагерь геологов имел привычный вид: четыре палатки, поставленные как пришлось — где было удобней, таган и остатки костра… К его удивлению, костер и в самом деле не совсем затух — в нем тлели еще две-три головни, и взвивалась жиденькая струйка дыма. Выходит, и здесь кому-то не спалось. Он уже догадывался — кому.

Осторожно, напрягая слух, он подошел к знакомой палатке. Сейчас даже и вблизи брезент не выглядел оранжевым: заметны были пятна сажи и темные разводы в том месте, где однажды палатку случайно облили подсолнечным маслом. За ночь брезент отсырел, Борис с трудом расстегнул застежки.

Нина, закутавшись в телогрейку и натянув на голову воротник свитера, сидела поверх спального мешка. Необыкновенно огромные и пристальные, ждущие глаза смотрели на него. Вот, значит, кто не спал в лагере всю ночь. И для нее их размолвка была мучительной…

— Сбежал, — шепотом выговорила она. — Решил свести меня с ума! Ты хоть представляешь себе, как я измучилась?

От внезапного счастья он задохнулся, не мог выговорить ни слова, не в силах был выдержать ее взгляда.

— Скажи хоть, что на тебя нашло?

— Ты не… ты сама сказала — уходи, — кое-как выдавил он.

— Ну какой же ты глупый!

Она протянула руки. Он жадно обнял ее, неуклюжую сейчас, закутанную в ватник и свитер.

4

Еланин сменил рубашку, переложил в задний брючный карман документы: без них ему не выдадут в чужой камералке ни отчета, ни геологических карт.

Давние события не стали для него полузабытым прошлым — ему казалось, что он заново переживает их. Вот этого он и страшился, когда летел сюда. Даже если бы он и не встретил Тунгира, один вид здешних гор все равно пробудил бы его воспоминания.

Тетя Шура стояла на своем излюбленном месте, облокотись на перила, глядела на улицу поверх забора. И здесь тоже непривычному глазу могло вообразиться, будто улочка упирается прямо в скалы.

Глаза тети Шуры приветливо