Свидетель по призванию - Владимир Ефимович Комов

Назавтра бригадир принес секретарю парткома колхоза заявление:

«Прошу обратить внимание и принять соответствующие меры к нашему комсоргу. Он организовал самодеятельный концерт из сплошных намеков, чтобы при всем народе, то есть при подчиненных, подорвать в самом корне мой авторитет. Вот конкретные факты-примеры. В песне «Пара гнедых» говорится про «вечно голодных и дряхлых на вид» лошадей. Вроде бы о старине, а на самом деле — о нашем бригадном конепоголовье. Сам знаю, что от недосмотра и пьянства конюха Гаврилыча все кони почти доходягами стали. Но зачем же публиковать это со сцены, да еще в праздничный день? В другом стихотворении под музыку излагается про «поле чистое, изукрашенное цветочками». Конечно, летом зафиксирован был факт зарастания отдельных посевов сорняками. Но, выходит, опять старое вспомнили!

Обидно было слышать также про «дороги, пыль да туман» и старорежимные выражения в другом произведении: «Эх, ухнем! Эх, ухнем! Еще разик, еще раз!» Малолетке и то понятно, что все это подковырки: одни намекают на неотремонтированный участок дороги от бригады до автотрассы, другие — на плохую механизацию МТФ. Может, это и правильно, но к чему же несолидная критика под гармошку и пианино?

А еще самозваные артисты исполняли, видать, тоже по заданию: «Позарастали стежки-дорожки, где проходили милого ножки». Явный намек, что я редко бываю на стройке откормочника.

А под самый конец я и все присутствующие услышали:

«Не бушуйте вы, ветры буйные,

Ветры буйные, вы, осенние,

Ты постой, постой, лето теплое…»

Это уж вовсе выпад по поводу некоторых огрехов в подготовке к зимовке скота.

Все эти факты-примеры исполнены не к месту я не ко времени. Люди собрались попраздновать, культурно отдохнуть, им же под разными подливами критику на непосредственного руководителя подсовывают. А зачинщик всего перечисленного сидел и ехидно ухмылялся. Прошу разобраться и сделать выводы».

Открылась дверь и вошел Алексей.

— На ловца и зверь… На, изучи жалобу. — Чуть приметно улыбнувшись, парторг протянул заявление.

Комсорг мигом прочитал.

— Честное слово, не думал, не гадал, что наш безобидный концерт вызовет у Петра Семеновича такую здоровую самокритику!

ВОТ ПРИЕДЕТ ПАПА…

Перед деканом сидел стройный корректно одетый студент второго курса и внимательно слушал. Хозяин кабинета произносил весьма неприятные слова: упрекал юношу в хронической неуспеваемости. И чем сильнее старший распалялся, тем сосредоточеннее становилось удрученное лицо младшего. От волнения, переживаний голубые глаза его стали еще ярче, а девичьи ресницы парня все жалостливее порхали…

«Может, зря так энергично его распекаю, — мелькнуло в голове профессора. — Но и терпеть больше нельзя», — и он продолжал беседу, убедительно доказывая, что уважаемый студент попросту ничегошеньки не делает: на лекциях бывает изредка — многие однокашники и в лицо его не знают, а дома даже краешком глаза не заглядывает в учебники.

Второкурсник по-прежнему не возражал, согласно кивал головой и словно воодушевлял декана своей деликатностью и покорностью: даже робким междометием не возражал, малейшей попытки оправдаться не делал.

«Все-таки не следовало так безжалостно прорабатывать паренька, — профессор задумался и закурил. — Молодой человек с первого слова все преотлично понял. Зачем же его так травмировать? Натура, видно, тонкая, ранимая. Чего доброго вовсе выбьется из колеи… Но почему все-таки он так безобразно относится к учебе и упорно отмалчивается, когда спрашиваю о родословной шести «хвостов»?.. И все же пора кончать — можно перегнуть палку».

— Итак, какие вы сделали выводы? Когда думаете ликвидировать академическую задолженность?

— Даю честное слово, — второкурсник привстал, взмахнул ресницами гимназистки-недотроги и тихо, словно с превеликим трудом выталкивал каждое слово, продолжил: — Вот приедет папа из весьма важной командировки и во всем разберется…

Декан снял очки, не спеша протер их и устремил на молодого человека взор, полный удивления и юношеского любопытства.

НЕПРИЯТНАЯ ЛИЧНОСТЬ

Спустя сутки после назначения новый директор заготконторы Чередин сказал своему заму:

— Какой-то несимпатичный человек наш инженер.

— Вроде люди его уважают. Правда, свежим глазом вы, может, и заметили в Морозове некоторые изъяны?

— Заметил! Например, на первое же ознакомительное совещание опоздал на пять минут.

— Справку он готовил для облисполкома. Я поручал…

— Все равно факт говорит о недисциплинированности. А посмотри на его галстук! На туфли с никелированными пряжками!

— Такие сейчас носят.

— Носят, только не ответственные работники! И очки у него какие-то сверхмодные. Скромности, скупо выражаясь, у молодого специалиста маловато…

Через неделю между директором и замом снова произошел диалог, посвященный Морозову.

— Вчера беседовал с ним. Никакого почтения к непосредственному начальнику.

— Да он, вроде, вежливый, воспитанный.

— Верно, по форме вежливый, а по существу насмехается.

— Вот не ждал.

— То-то и оно, что инженер любит поехидничать. Беседую с ним часа полтора, он ехидно спрашивает: «Разрешите сесть?..» Садись! Что я, запрещаю! — директор с раздражением чихнул. — Потом я замолчал — задумался минут на пятнадцать. А он вместо того, чтобы терпение и субординацию проявить, тихо задал вопрос: «Я вам больше не нужен? Разрешите идти?».

— Да, — зам почесал за ухом и опустился на стул…

К концу месяца Чередин не выдержал и на отчетно-выборном профсоюзном собрании, с места в карьер, начал критиковать инженера: вспомнил «опоздание» и галстук, упрекнул в заигрывании с подчиненными («Всем заискивающе говорит «вы»), в зазнайстве и чванстве («Демонстративно носит на пиджаке, где могут быть только награды, какой-то институтский значок»), высокомерии и грубости («Его срочно вызывает инструктор райисполкома, он же преспокойненько отвечает, что сначала закончит совещание и потом только явится»).

В заключение он упрекнул Морозова в «отставании от научно-теоретического прогресса, в консервации», и сделал вывод:

— Не на месте, видать, наш инженер, и вообще он неприятная личность!

— Неверно! Дельный работник и хороший человек! — раздались голоса.

— И впрямь, — раздался с места робковатый вопрос зама, — почему с первого же дня вы так, извиняюсь, невзлюбили Морозова?

— Я уже неоднократно и объективно разъяснял! — отрезал Чередин и резко отвернулся от зама.

— Разрешите и мне разъяснить. Вынужден, — вдруг поднялся с места инженер и, не повышая голоса, продолжил: — Дело в том, что года три назад я работал вместе с товарищем Черединым. Тогда в областной газете напечатали мое письмо о приписках в нашей конторе. Вот и стал я неприятным во всех отношениях…

— Чепуха, я не злопамятный! — бросил директор и стал что-то строчить в блокноте.

ПРОСВЕЩЕННЫЙ ПАЦИЕНТ

Терапевт Котиков полулежал в кресле, обхватив голову, и поминутно судорожно отпивал из стакана воду. А давно известная больная Мария Егоровна сидела, развалившись на стуле, и