Единорожек, который хотел жить задом наперёд - Вальтер Моэрс

— Всё вышло совсем не так, как я думал, — сказал Вудлик сам себе, когда книгоохотник исчез в одном из коридоров. — Но, в сущности, результат тот же.

Уверенность Вудлика снова возросла. «Может быть, — подумал он, — новым идеям вовсе не так трудно пробиться, если только излагать их достаточно уверенно». Едва он это подумал, как книжнец встретил двух Ржавых Гномов 9 , один из которых был заметно выше другого.

Ржавые Гномы, как знал Вудлик, общаются на языке, основанном на числах, поэтому и им он прежде всего показал свой мирный жест с сердечком и губами бантиком.

Но больший из двоих отреагировал не так, как ожидал Вудлик. Он услышал, как внутри тяжело бронированного гнома зазвенело и заскрежетало, затем металлическая шляпа гнома начала вращаться, пока один из находившихся в ней пушечных стволов не нацелился прямо на книжнеца. Как знал Вудлик, так гном мог выпускать ржавые стрелы, от которых мучительно умирали от заражения крови.

На несколько тягостных мгновений между ними воцарилась полная тишина, и Вудлик в отчаянии искал кнотельный жест, которым можно было бы разрядить обстановку.

— Простите, — проскрипел тут меньший гном металлическим голосом с электрическим потрескиванием. — Но мой отец говорит и думает только на нашем традиционном языке чисел, поэтому он не понял вашего жеста.

Он повернулся к большему гному и сказал ему нечто, что Вудлику послышалось примерно так: «Двадцать четыре Семнадцать Двенадцать в степени Два умножить на Восемьсот сорок три разделить на Двадцать два Четыре Пять Три запятая Семь» — или что-то в этом роде.

Внутри большого Ржавого Гнома снова заскрежетало и захрустело, когда пушечный ствол на его шляпе вновь шевельнулся и повернулся в противоположную сторону.

— Мой отец просто принадлежит к другому поколению, — продолжил скрипеть маленький гном, — вам следует его извинить. И этот ваш жест он тоже не может истолковать, потому что у нас, Ржавых Гномов, нет сердца: мы работаем от алхимических батарей. Но в общеобразовательной школе гномов, которую я имею честь посещать, с недавних пор преподают также замонийский, биологию и литературу. Поэтому я знаю, что такое кровообращение и сердце, а также что последнее в литературе часто служит метафорой любви и сочувствия. Поэтому я истолковал бы ваш жест как «Я пришёл с миром» — верно?»

— Э-э, да, — с облегчением ответил Вудлик и снова расслабился. — Именно это он и означает.

— Это очень красивый жест и ещё более красивое послание, — вежливо сказал маленький гном, — оно могло бы простым способом способствовать взаимопониманию и обмену между формами существования. Я это запомню. Могу я спросить, что это за рукопись вы носите с собой? Спрашиваю лишь из любознательности.

Вудлик объяснил маленькому гному принципы кнотеления и вручил ему один из пергаментов, который тот обещал выучить наизусть и передать своим школьным друзьям. Затем они расстались и разошлись каждый своей дорогой.

— Семь Восемь Двадцать три, — услышал книжнец, как маленький гном сказал ещё отцу. — Восемьдесят четыре минус Девятнадцать умножить на Сорок шесть в степени Два.

— Двенадцать, — ответил отец, и затем они исчезли в туннеле.

«Дело идёт как по маслу», — подумал Вудлик, шагая всё глубже в лабиринт. «Похоже, катакомбы стали куда более цивилизованным местом, чем были когда-то. Самое время привести их общественный образ в соответствие с реальностью».

Следующей формой существования, которую встретил Вудлик, была сфинкхххха. Она неподвижно подстерегала добычу на своих ходулях в тёмном коридоре, поэтому книжнец заметил её, лишь когда уже запутался в её клейких щупальцах.

Он немедленно сделал жест миролюбия, насколько позволяли туго опутавшие его тело путы, но ответа не получил. Сфинкхххха от природы была слепа и глуха и ориентировалась только осязанием, так что вообще не замечала, что он там кнотелит. Она плотно обмотала его своими прочными нитями и подвесила в своей хорошо охлаждаемой кладовой к другим живым припасам на следующую неделю. Затем она снова улеглась в засаду.

Юмор — дело серьёзное. Послесловие

Когда я решил перевести собрание «басмешек» Хильдегунста фон Мифореза, поначалу мне было не слишком уютно в собственной переводческой шкуре. Против этого рискованного предприятия имелись веские доводы.

Прежде всего — сам жанр. При слове «басни» читатель обычно представляет себе безнадёжно устаревший литературный жанр, чьи авторы, облачённые в развевающиеся простыни и увенчанные лавровыми венками, потчуют его историями о животных с приторно-нравоучительными концовками. Уж точно не современную литературу, не умный юмор, неожиданные повороты и остроумные диалоги. Отягощённый такими предубеждениями, я со скрепя сердце взялся за сборник басмешек Мифореза, чтение которого всё откладывал.

Но уже после первого прочтения я испытал облегчение. Предельно сжатые рассказы оказались не только занимательными, проницательными, оригинальными и смешными, но, главное, не приторно-нравоучительными. Они открыли мне совершенно новые стороны мышления автора и замонийской культуры. Я был в восторге.

Но оставалось ещё одно препятствие — особый юмор этих текстов. Как читатель я ничуть не возражаю против смешных текстов, но переводчику они доставляют массу хлопот. Ещё и потому, что Мифорез пользуется поджанром басни, существующим в таком виде только в замонийской литературе. Речь идёт о так называемой «смеховой басне» — юмористически-анархической замонийской короткой истории, которая, в отличие от классической басни о животных, не знает никакой морали; сокращённо она называется «басмешкой». Изобретение басмешки приписывают одарённому юмористу Руберту Язему, чей изящный стиль, по всей видимости, повлиял на трактовку Мифорезом этого мало разработанного жанра. Согласно определению главного свода правил замонийской литературы, Великого Эрхля, каждая басмешка должна содержать как минимум семь усмешек, три хохотка и одну шутливую развязку. По степени сложности с ней может сравниться разве что зантальфигорский диалектный сонет.

Литературный юмор доставляет переводчику меньше удовольствия, чем работы. Разница между серьёзным и смешным текстом — как между речью и пением или ходьбой и танцем: первое, в сущности, доступно каждому, второе требует таланта и навыка. Для перевода это означает следующее: изощрённые каламбуры нужно переводить адекватно, смешные имена — изобретать заново, а комический ритм прозы — выдерживать с метрономической точностью. Диалоги приходится бесконечно оттачивать, развязки должны попадать безупречно точно — и так далее. В тексте без комизма мелодия языка не играет большой роли, но в смешном тексте каждый