Единорожек, который хотел жить задом наперёд - Вальтер Моэрс

Трудность усугублялась тем, что в случае басмешек я имел дело с замонийским юмором. В этой невероятно богатой культуре Замонии существует бесчисленное множество разновидностей юмора, и каждая из них, в зависимости от формы существования или края, требует особого знания привычек, нравов и обычаев, правил, ритуалов и табу, диалектов, социолектов и мод. Значит, уже Мифорезу пришлось отыскать наименьший общий знаменатель шутки — так сказать, комический камертон, который неизменно звучит для его столь многослойной читательской аудитории. Осмелюсь утверждать, что для переводчика попасть в этот тон — задача ещё более трудная, чем для автора оригинала.

Чтобы привести лишь несколько примеров многоликости замонийского юмора: есть типичный юмор троллей-великанов — обычно грубый и топорный, его вполне удовлетворяют примитивные развязки. На другом конце шкалы находится юмор эйдетов, чья тонкая ирония чрезвычайно требовательна и постижима лишь несколькими мозгами. Между ними в области шуток возможно, по сути, почти всё: есть бюрократически регламентированный юмор наттиффтоффов, барочный юмор гральзундцев, классицистический юмор флоринтцев, мультикультурный юмор атлантийцев. Есть злорадный юмор штольневых троллей. Обонятельный юмор ольфактилов, старомодный юмор Большеногих Берт. Есть средневековый юмор гаргиллов, призрачный юмор небельхаймцев, софистический юмор обитателей Драконгора и почти лишённый юмора юмор вольпертингеров. Затем следует теософски окрашенный юмор дервишей-тройняшек, ехидный юмор гральзундских ореховых ведьм и болезненный юмор жителей Следвайи 10 . Проникнутый любовью к ближнему и добротой сердца юмор фернхахенов. Садистский юмор циклопов с Чёртовых скал. Есть также одержимый цитатами юмор книжнецев и библиофильский юмор книгородцев. Следовало бы упомянуть и шизоидный юмор двугномов, и кошмарный — ночных мар. А ещё есть строго логичный и одновременно аскетичный юмор остросвинов, а также одурманенный юмор пустынных гимпелей. Героический юмор пиратов-гномов. Перевёрнутый юмор кожемышей. Безмолвный юмор горных хутцев. Ужасный юмор ужасок. Я мог бы продолжать бесконечно.

Но замонийский юмор не только чрезвычайно разнообразен — его воздействие тоже может быть весьма своеобразным.

Так, например, тверпы принципиально смеются лишь под подвальными лестницами, поскольку смех, не накрытый подвальной лестницей, якобы нарушает строгие нравственные и религиозные правила строго ортодоксального тверпизма. У наттиффтоффов смех, как уже говорилось, строго регламентирован. Шутки всегда отпускаются сверху вниз. На практике это выглядит так: начальник рассказывает шутку, а подчинённый обязан над ней смеяться обязан. Нарушение этого общего направления шуток может обернуться неприятностями. Шутки, отпущенные снизу вверх, нередко влекут за собой дисциплинарные меры или общественное осуждение. Продолжительность смеха точно отмерена, а громкость строго регламентирована. Уроки смеха в школах наттиффтоффов служат не развитию юмора, а его регламентации. Слишком затянувшийся приступ смеха во время урока вполне может повлечь за собой исключение из школы, и наттиффтоффскому школьнику, с которым это случилось, придётся нелегко в профессиональной жизни. Ограничения по темам и табуированные темы юмора у наттиффтоффов встречаются сравнительно чаще, чем у других форм существования. Одинаково любимыми и запретными поводами для смеха служат предметы, которые можно найти на письменных столах в наттиффтоффских канцеляриях. Пользованный ластик, например, считается смешным, а неиспользованная штемпельная подушка — нет. Над скрепками и промокательной бумагой разрешается посмеиваться, прикрыв рот рукой, но смех над дыроколом — табу.

Монументальные трудности перевода сложного замонийского юмора всё же не смогли меня отпугнуть. Меня охватило настоящее чувство миссии по отношению к басмешкам! Эта малоизвестная грань творчества Мифореза непременно должна была стать доступной более широкой публике.

Первый перевод я выполнял в основном по простой схеме, которой придерживался и в работе с другими текстами Мифореза: как можно ближе к оригиналу и как можно дальше от самоуправства и ненужной модернизации.

Когда перевод наконец был закончен, я, как обычно, положил его на месяц в ящик стола — отлежаться и «дозреть», как я это называю, — чтобы затем ещё раз прочесть целиком и окончательно выправить. Так мне удаётся не отправлять в издательство перевод в недоработанном виде: некоторые ошибки и неточности порой замечаешь лишь с некоторой временной и эмоциональной дистанции.

Но, перечитав басмешки, я отрезвел. Мне совершенно перестало быть смешно. Они больше не были смешными — ни капельки. В отличие от чтения оригинала и работы над переводом, когда я порой буквально покатывался со смеху, теперь я не мог даже усмехнуться — ни разу. Куда подевались семь усмешек и три хохотка? В таком переводе басмешки читались как плохо переведённые инструкции по эксплуатации или правила хорошего тона из заслуженно забытой эпохи.

Что же пошло настолько фундаментально не так? Я снова сравнил оба текста — слово за словом, предложение за предложением. Дело было не в точности моего перевода. Работа была добротной и тщательной. Но куда исчезла шутка?

И тут меня осенило: то, что я считал единственно верным методом, и было самой проблемой: я переводил буквально — и тем самым сделал тексты совершенно непонятными и почти нечитаемыми.

Как давний знаток замонийской литературы и культуры этого континента, при первом чтении я находил басмешки Мифореза чрезвычайно смешными, но при буквальном переводе, сам того не заметив, лишил тексты всякого юмора. Для этого есть слово: «профессиональная слепота». Чтобы докопаться до сути проблемы, я снова заглянул в собственные тексты Мифореза: я помнил, что где-то он уже касался этой темы.

В послесловии к «Мастеру ужасок», художественной сказке, которую великий Гофид Леттеркерль первоначально написал на древнезамонийском языке, а Мифорез затем перевёл на новозамонийский, в оригинале «Эхо-царапочка» называется, я нашёл следующий примечательный отрывок:

«Я поэтому позволил себе „Эхо-царапочку“ перевести на несколько более современный новозамонийский, чтобы вновь вернуть повесть в коллективное сознание и, надеюсь, помочь ей обрести новую популярность.

Я также позволил себе слегка обработать сказку. Кроме того, я взял на себя смелость кое-где немного дополнить повествование Гофида Леттеркерля, импровизируя. Ибо в чём ещё могла бы состоять творческая самостоятельность?»

Вот в чём суть! Что предосудительного в том, чтобы помочь произведению, которому грозит забвение, вновь обрести популярность? И почему творческая самостоятельность и импровизационное дополнение считались недопустимыми, если служили делу? Разве это не просто ограничения, которые я сам наложил на себя из лености мысли? Мастер же, переводя роман Леттеркерля, по-видимому, нисколько себя не стеснял.

В конце концов я решил обращаться с басмешками Мифореза так же непринуждённо и вольно, как он обращался с текстом Леттеркерля. И сделал то, от чего прежде настоятельно отговаривал бы любого другого переводчика: я модернизировал. Я раззамонизировал текст — и радикально. Я использовал понятия, фразы, предметы, имена и отсылки