Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

class="p1">Стивен не может выдвинуть респектабельно звучащие аргументы для своего тезиса; у него нет общего языка со своими слушателями. Они кажутся ему бесполезными и банальными, точно так же, как он кажется им мегаломаниакальным. Вдобавок, он может видеть на полках тысячи книг; для того, что он говорит, необозримая культурная традиция не менее непроницаема, чем человеческие существа вокруг него. По мере того, как он говорит, это колоссальное безразличие угнетает его, и он компенсирует это квазимистическим способом. Его чувство родства с Шекспиром усиливается; речь его звучит все более и более безответно и недостоверно, до тех пор, пока Эглинтон не прерывает ее: «Вы устроили надувательство…. Вы нас заставили проделать весь этот путь, чтобы в конце показать банальнейший треугольник» (211 [155]){208}.

Французский треугольник! Стивен опускает Шекспира до уровня парижского постельного фарса. Его предприятие даже не зловеще, оно смешно! Стивен удручен. Наша симпатия к нему не должна отбрасывать остроту Эглинтона как неуместную; критик смотрит в перевернутый телескоп, но он видит что–то существенное, триединую структуру миметического желания. Он резюмирует всю лекцию.

К тому моменту Стивен стал чувствовать себя торжествующе неуязвимым, защищенным благодаря глупости своих врагов, но сейчас он сталкивается с действительным пониманием, равнодушным, презрительным и тем не менее неоспоримым, полной противоположностью того, чем понимание должно быть. Его самоуверенность разбивается вдребезги; чувствуя свое преимущество, тот, кто намерен принести его в жертву (sacrifier) наносит ему последний удар:

— Вы … сами–то верите в собственную теорию?

— Нет, — отвечал Стивен незамедлительно.

(211 [155])

Насколько я знаю, все критики данного текста рассматривают это нет как окончательное. Как можно обвинять их в том, что они отвергают возможность отнестись всерьез к лекции Стивена? Стивен сам отрекается от собственного чада. Миметический Шекспир теперь умер и похоронен; Стивен попытался пошутить, но его шутка дала осечку.

Это колоссальная ошибка. Нет является последним словом, которое Стивен произносит громко, но оно не является настоящим завершением всей этой истории. Если бы критики Джойса были настолько любопытны, насколько должны были быть, то могли бы прочитать двадцать строк, которые следуют дальше, и неожиданно натнуться на короткий внутренний монолог, в котором Стивен отрекается от своего первого отречения. Бесспорно, отрывок должен быть прочитан в свете предшествующего нет, я не верю в свою теорию. «Верую, Господи, помоги моему неверию. То есть, помоги мне верить или помоги мне не верить? Кто помогает верить? Egomen{209}. А кто — не верить? Другой малый» (211 [155]). Это второе заключение подтверждает, что вера Стивена в свою миметическую теорию действительно умерла, но возрождается; эти несколько слов равносильны миметической интерпретации провалившейся попытки лектора защитить собственные взгляды.

В трудных межсубъектных взаимодействиях Egomen может быть принужден поверить в то, во что верят «другие малые». В течение двух секунд Стивен был буквально одержим Эглинтоном и его когортой в том же смысле, в каком — в трех синоптических Евангелиях — гадаринский бесноватый одержим демоном, имя которому Легион. Стивен сдается временно под коллективным давлением. Он присоединяется к миметическому единодушию своих обвинителей; его капитуляция является моментом радикального отчуждения, которое преодолевается в одиночестве Я. Быстрота его согласия с приказом Эглинтона характеризует человека, находящегося под гипнотическим воздействием. За несколько секунд миметический Шекспир стал для своего миметического первооткрывателя тем, что его слушатели единодушно увидели в нем, одной дискредитированной теорией среди бесчисленных других, еще более неправдоподобной и нелепой, чем большинство всех прочих теорий.

Стивен становится попутчиком на столбовой дороге критики: она невыносимо однообразна и даже не приведет вас в Дублин. В этом позорном крахе виноват его гипермиметический темперамент; та же характерная черта, что делает художника творческим и сильным наедине с собственным Я, может стать источником почти бесконечной слабости в присутствии других.

В промежутке между смертью и воскрешением Стивен чувствует себя, как Иуда. И в самом деле, он действует как предатель — конечно, по отношению к своему Egomen. Он робко просит у Эглинтона, первосвященника, тридцать сребренников, которыми мы все чувствуем себя награжденными, когда присоединяемся к правильной толпе в нужное время. Стивен не получает ничего; после своей капитуляции он кажется слишком ничтожным даже для подкупа. После ареста Иисуса не только Иуда, но и Петр, и все апостолы не выдерживают миметического давления преследующей толпы и предают своего учителя.

«Верую, Господи, помоги моему неверию». Эти слова — цитата из Марка 9:24. Их произносит отец одержимого бесом сына, и Иисус его исцеляет — после того, как ученики не сумели этого cделать. Наш monologue interieur{210} отображает джойсовскую и совершенно индивидуальную версию этого чуда.

Как только миметическое давление прошло, Egomen возвращается к жизни; сущностное Я находится вне зоны досягаемости для линчевателей; оно играет роль Отца как эгоистического эквивалента христианской Троицы. Зловещий треугольник миметического соперничества есть перевернутый образ этой триединой сущности, зло, над которым ее искупительная власть в конце концов торжествует.

После воскрешения Сына отец посылает ему своего Духа, дающего ему возможность превратить свой ужасный опыт в шедевр искусства под названием «Улисс». Egomen компенсирует свои мирские потери в высшем царстве своего собственного творчества. Эпизод в Национальной библиотеке — это роман в романе с его собственной драмой смерти и воскресения, почти полностью локализованной внутри Egomen. «Другие» вмешиваются только в роли преследующей толпы.

Кто такой Egomen? Чтобы ответить на этот ключевой вопрос, мы должны исследовать миметическое желание за пределами шекспировской лекции, в «Улиссе» как целом, а также в жизни его автора, Джеймса Джойса. Так же, как и сам Стивен, Леопольд Блум, герой «Улисса», втянут в дурную историю с французским треугольником; он не выносит обмана, но действует так, как будто обман ему нравится, дразня Стивена соблазнительными изображениями Молли и приглашая своего предполагаемого соперника к себе в дом. Будучи пристыжен за свои действия, он хочет все же продолжать действовать, но все, чего он достигает, есть соавторство в magnum opus его собственного положения рогоносца.

Бывали поразительные миметические случаи в жизни Джойса. Их сходство с тем, о чем Джойс говорит в «Улиссе», не только в случае Блума и Стивена, но и в случае Шекспира, не может быть совпадением. Перед тем, как встретить Джойса, его будущая жена Нора имела мимолетную сентиментальную привязанность к молодому человеку по имени Майкл Бодкин, умершему в раннем возрасте. Отнюдь не охладив ревности мужа Норы, эта смерть усилила ее до высочайшей степени; она сделала абсолютно невозможным для Джойса проверить свое влияние на Молли и сравнить его с влиянием его предполагаемого соперника.

Другой эпизод связан с журналистом из Триеста, чьей компанией Нора, кажется, наслаждается; Джойс