Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

class="p1">Миметическое желание постоянно смещается в сторону более сложных и «парадоксальных» форм, потому что оно всегда реагирует на свои собственные неизбежные провалы тем же образом. Во все возобновляемом усилии перехитрить свою собственную абсурдность это желание становится более и более абсурдным и обреченным на провал. Джойс постулирует сначала гетеросексуальную фазу (напускное донжуанство), затем гомосексуальную фазу (новая страсть), которая интерпретируется не как полностью независимое желание, но как самая продвинутая миметическая конфигурация в эскалации неудач, всегда повторяющих предыдущие неудачи, которым они стремятся противостоять («темная тень»).

Все попытки вырваться из круга снова восстанавливают круг. Все усилия аннулировать первое аннулирование приводят к худшим аннулированиям. Последнее предложение предполагает похожий провал в обеих фазах — гетеросексуальной и гомосексуальной: «Похожая судьба ожидает его — и оба безумия совьются в единый вихрь». Пока образцом / соперником является Энн, наиболее радикальное желание сосредоточено на ней или ее заменах. В «напускном донжуанстве» второй фазы гомосексуальное смещение вытекает логически из того факта, что образец / соперник — мужчина.

Созданный по образцу постепенного помрачения в комедиях, этот спуск в ад не является тривиально биографическим, и его романическая правда превосходит романтическую эстетику немиметической критики с ее фетишистским разделением между «жизнью» и «творчеством». Экзистенциальное и интеллектуальное измерения идеально совпадают.

Общая схема, намеченная в моей последней цитате, дополняется несколькими плотными, но миметически ясными наблюдениями над некоторыми пьесами:

В «Цимбелине», в «Отелло» он [Шекспир]{206} сводник и рогоносец. Он действует и отвечает на действия. Влюбленный в идеал или в извращенье, он, как Хозе, убивает настоящую Кармен. Его неумолимый рассудок — это Яго, одержимый рогобоязнью и жаждущий, чтобы мавр в нем страдал, не зная покоя.

(210 [154])

В «Цимбелине» «сводня и рогоносец» — это высланный Постум, шотландец, который направляет желание итальянского денди на свою жену, восхваляя ее и всех шотландских женщин с такой же чрезмерностью, с какой Валентин, Коллатин и другие восхваляли своих. Стивен также особо упоминает «Двух веронцев» и «Обесчещенную Лукрецию».

Отелло — «сводня и рогоносец» по отношению к Кассио, конечно. Интерпретация Джойса совпадает с интерпретацией в данном исследовании. Когда Отелло обнаруживает, что его одержимость всем венецианским заставляет его предложить красивому Кассио позицию одновременно сексуального и военного заместителя, он немедленно заключает, что Дездемона — изменница. Он не нуждается в злодее, чтобы убедиться в этом. Его упорный интеллект — это «рупор Яго» в нем самом — как это было у Джойса (см. главу 31).

Эта игра не просто текстуальная; «реальную Кармен» действительно убивают, а уподобление Дездемоны с персонажем Мериме показывает, что Джойс видит ее и ее желание смерти в том же миметическом и саморазрушительном свете, что и я; она — авантюристка, а не мягкая романтическая героиня, завещанная нам XIX веком.

Стивен желает знать, не являются ли все эти сводни и рогоносцы «идеальными или извращенными» любовниками. Давным–давно, с помощью «Двух веронцев», мы обнаружили, что этот вопрос неразрешим. Вовлекает ли данный субъект своего друга в любовные отношения невинно, ради взаимной дружбы, или же он нуждается в его ревнивом желании, чтобы питать и усиливать свое собственное? В какой момент его импульсивное хвастовство оборачивается нездоровой завистью к ближнему?

Как гетеросексуальное желание привлекает посредника того же пола, а гомосексуальное желание — посредника другого пола, так же точно «латентная гетеросексуальность» интересует Джойса настолько же, насколько ее противоположность — «латентная гомосексуальность» — интересует Фрейда. Понятие «латентности» становится бессмысленным. Volens nolens «сводня и рогоносец» толкает своих мужских соперников в объятья женщин, которых он желает, а затем — своих женских соперниц толкает в объятья своих мужских друзей. Сексуальные различия подвижны, разнообразны и несущественны, в то время как треугольная структура постоянна и существенна.

Когда Стивен намекает на друга–мужчину в «Сонетах», Эглинтон серьезно предполагает: «он питал слабость к лордам», а Стивен отвечает: «Похоже, что так, коль скоро он готов оказать и ему и всем другим и любому невспаханному одинокому лону ту святую услугу, какую конюх оказывает жеребцу» (200 [147]). Эта метафора, может быть, повлияла на короткий диалог между Оселком и Коринном, пастухом, в «Как вам это понравится» — простую, но очень значимую в шекспировском контексте шутку. Она заново формулирует всю теорию шекспировских посредников, джойсовскую схему сводни и рогоносца и не будет неуместной в «Троиле и Крессиде»:

Коринн: Сударь, я честный труженик. Я зарабатываю то, что ем, и покупаю то, что ношу. Я не завидую чужому благополучию и довольствуюсь собственными невзгодами. Я горжусь, когда вижу, как овцы мои пасутся, а ягнята сосут.

Оселок: Это второй непростительный грех с твоей стороны. Зарабатывать на случке овец и баранов! Быть сводником между юной годовалой овцой и старым хромоногим рогоносцем! Стыдись! Ты нарушаешь все законы брака! Если ты и за это не попадешь в ад, значит, сам дьявол не желает иметь дело с пастухами.{207}

(III, ii, 73–85)

Слушатели Стивена хотят ускользнуть от миметического прозрения лектора, поэтому они сопротивляются с помощью нагромождений критического абсурда. Они прочитали все и цитируют всех — от блестящих статей Фрэнка Харриса в Сатердей ревью до «Александра Дюма–сына (или Дюма–отца?), который сказал, что «после Господа Бога больше всех создал Шекспир»» (210 [154]). Ни одна банальность о нашем «Барде» не опущена. «Бесспорно, — философствовал Эглинтон, — из всех великих людей он самый загадочный» (191 [140]). Отсутствие в нем помпезности обсуждается с помпезностью (196 [144]). Четверо — Расселл, Листер, Маллиган и Эглинтон — вспоминают Гамлета, сыгранного женщиной в Дублине, а также человека, который считает, что все секреты должны быть скрыты в Стратфордском памятнике.

Искорки реальных идей в лекции вспыхивают лишь периодически, крошечные драгоценности почти невидимы в грязном месиве свинарника. Если бы не Стивен, эти ирландские Бювар и Пекюше жили бы своей жизнью, но лектор лишает их развлечения, и постепенно они объединяются против него. Даже их невинно звучащие замечания — это отравленные стрелы. Вот Листер:

Очень ценная и поучительная беседа. Я уверен, что у мистера Маллигана тоже имеется своя теория по поводу пьесы и по поводу Шекспира. Надо учитывать все стороны жизни.

(195 [143])

Эта вселенское великодушие действительно служит напоминанием Стивену о том, что «перспективных молодых людей» — пруд пруди. Восторженные праздники банального плюрализма чередуются с самой репрессивной цензурой по отношению ко всяким новым идеям: «Соотечественникам великого барда наверняка уже надоели наши замечательные теории» (196 [144]). Колониальное сознание Эглинтона считает, что английская кровь — высший арбитр в шекспировских вопросах. В любопытном предвосхищении наших академических магистральных путей он также восхваляет то, что называет «столбовыми дорогами»: они «скучны, однако они–то и ведут в город» (193 [141]).