Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Давайте посмотрим, как Шекспир может двигаться в обоих направлениях в одно и то же время. Почему так трудно не испытать чувство облегчения и даже ликования в связи с крушением планов Шейлока? Основная причина, конечно, та, что жизнь Антонио предположительно находится под непосредственной угрозой. Эта угроза связана с Шейлоком, который упорно настаивает на том, что он называет фунтом мяса.

Теперь фунт мяса является мифическим мотивом. Мы обнаружили ранее, что это исключительно важная аллегория мира, в котором человеческие существа и деньги постоянно обмениваются друг на друга, но не более того. Мы можем вообразить чисто мифический контекст, в котором Шейлок мог бы действительно вырезать свой фунт мяса, и Антонио ушел бы, униженный и ослабленный, но живой. В «Венецианском купце» мифический контекст заменен реалистическим. Нам известно, что Антонио не мог бы перенести эту хирургическую операцию без риска для своей жизни. Это, конечно, верно в реалистическом контексте, но в этом же контексте верно и то, что (особенно в присутствии всего венецианского истеблишмента) старый Шейлок был бы неспособен осуществить эту операцию. Миф только частично демифологизирован, и предполагается, что Шейлок способен резать тело Антонио хладнокровно, потому что как еврей и ростовщик он слывет необыкновенно жестоким человеком. Эта предполагаемая жестокость оправдывает наши собственные культурные предрассудки.

Шекспир знает, что преследование жертвы должно быть единодушным, чтобы быть эффективным, и фактически ни один голос не звучит в защиту Шейлока. Присутствие молчащих сенаторов, элиты общества, превращает тяжбу в обряд общественного единодушия. Единственные персонажи, не присутствующие здесь, — это дочь Шейлока и его слуга, и они заодно с гонителями жертвы, поскольку были первыми, кто покинул Шейлока, забрав его деньги. Как настоящая библейская жертва, Шейлок предан «даже домашними его».

Когда преследование козла отпущения охватывает все большее число людей, а те склоняются к единодушию, заражение становится непреодолимым. Вопреки своей юридической и логической несообразности, сцена судебного разбирательства чрезвычайно перформативна и драматична. Зрители и читатели пьесы не могут избежать аффекта и воздержаться от переживания поражения Шейлока, как будто это была их собственная победа. Толпа в театре сливается воедино с толпой на сцене. На аудиторию распространяется заразительная сила преследования.

Как олицетворение венецианского правосудия, дож должен быть беспристрастным, но в самом начале судебного разбирательства он выражает соболезнование ответчику и пускается в диатрибу против Шейлока:

Мне очень жаль тебя: имеешь дело

Ты с каменным врагом, бесчеловечным,

На жалость не способным; нету в нем

Ни капли милосердия.

(IV, i, 3–6)

Эти слова задают тон всей пьесе. Милосердие, христианская добродетель по преимуществу, — это оружие, которым Шейлока можно бить по голове. Христиане используют слово «милосердие» столь извращенно, что могут оправдывать им только свою месть, давать полную свободу своей алчности, и при этом чувствуют, что их совесть чиста и что свои обязательства быть милосердными они исполнили постоянным повторением самого слова «милосердие». В их милосердии, во всяком случае, нет никакой напряженности, оно в высшей степени непринужденное и легкое. Когда дож сурово спрашивает: «Как можешь ты надеяться на милость, когда ее не проявляешь сам?» (IV, i, 88), Шейлок отвечает с безупречной логикой: «Какой же суд мне страшен, если прав я?» (89).

Шейлок слишком полагается на закон. Но как мог закон Венеции быть основанным на милосердии, как мог он равняться с «золотым правилом» Евангелия, если давал право венецианцам владеть рабами, а рабам не давал права владеть венецианцами? Как мы можем быть уверенными, что Шекспир, который представил эффект преследования козла отпущения с таким мастерством, сам ни на миг не обманывается этим эффектом? А мы уверены вполне, и, как сказали бы некоторые критики, наша уверенность, возможно, более чем «субъективна». Она, возможно, и вполне «объективна» в том смысле, что мы точно улавливаем намерение автора, при том что пьеса все еще остается закрытой книгой для определенного типа читателей. Если бы ирония была очевидной, она могла бы перестать быть иронией. Ирония не должна быть достаточно явной, чтобы эффективно разрушать машину преследования козлов отпущения в умах тех, для кого эта машина была установлена в первую очередь. Ирония не может не быть менее ощутимой, чем объект, на который она направлена.

Кто–то заметит, что мое прочтение «парадоксально». Вполне может быть, но почему надо исключить априори, что Шекспир мог написать парадоксальную пьесу? Особенно если парадокс, на котором построена пьеса, формулируется наиболее явно в центре этой пьесы. Шекспир то и дело дает нам понять, что самые яркие явления, особенно изящная словесность, — это «…личина правды, под которой / Наш хитрый век и самых мудрых ловит» (III, ii, 100–101). Шекспир пишет, тоже неспроста, что худшая софистика, произносимая приятным голосом, может решить исход тяжбы или что самое нерелигиозное поведение может выглядеть религиозным, если при нем говорятся правильные слова. Давайте послушаем доводы Бассанио относительно предпочтения свинца серебру и золоту — и мы увидим, что они полностью применимы к самой пьесе:

Так внешний вид от сущности далек:

Мир обмануть не трудно украшеньем;

В судах нет грязных, низких тяжб, в которых

Нельзя бы было голосом приятным

Прикрыть дурную видимость. В религии —

Нет ереси, чтоб чей–то ум серьезный

Не принял, текстами не подтвердил,

Прикрыв нелепость пышным украшеньем.

Нет явного порока, что б не принял

Личину добродетели наружно.

(III, ii, 74–82)

Я понимаю короткое вмешательство Бассанио в сцене тяжбы как еще одно свидетельство иронической дистанции Шекспира. Как только Шейлок начинает уступать под натиском умелой Порции, Бассанио объявляет о своем желании вернуть деньги готовому принять их Шейлоку. В стремлении покончить со всем этим неприятным делом Бассанио проявляет милосердие, но Порция остается непреклонной. Чувствуя свои коготочки на теле Шейлока, она запускает их глубже и глубже, чтобы взыскать свой фунт мяса. Предложение Бассанио безрезультатно, но сам факт этого предложения в столь решающий момент не может не иметь смысла. Это единственное разумное разрешение всего сюжета, но драматически оно не может достигнуть своей цели, поскольку характер его — не драматический. Шекспир слишком хороший драматург, чтобы не понимать, что с театральной точки зрения есть только одно хорошее разрешение — сделать Шейлока козлом отпущения. С другой стороны, он хочет подчеркнуть несправедливую природу того «катартического» разрешения, которое навязывают ему законы его искусства. Он хочет, чтобы разумное разрешение сформулировалось где–то внутри пьесы.

Не будет ли преувеличением сказать, что поиск козла отпущения является узнаваемым мотивом в «Венецианском купце»? Есть только одна