Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

и ничего больше. Капитал должен производить капитал. Шейлок не путает свои финансовые операции с христианской благотворительностью. Вот почему, в отличие от венецианцев, он может выглядеть как воплощение скупости.

Венеция — это мир, в котором видимость и реальность не совпадают. Из всех претендентов на руку Порции один Бассанио делает правильный выбор между тремя ларцами, потому что этот проницательный венецианец знает, как обманчива может быть прекрасная внешность. В отличие от своих иностранных соперников, которые явно прибыли из стран, где вещи все еще более или менее то, чем они кажутся, — из менее продвинутых стран, надо сказать, — он инстинктивно чувствует, что искомое им бесценное сокровище может быть спрятано за самой неприятной внешностью.

Символическое предпочтение свинца, а не золота и серебра, выбранных двумя иностранцами, в точности воспроизводит все соотношение между подлинными венецианцами и иностранцем Шейлоком. Когда двое иностранных претендентов жадно тянутся к двум драгоценным металлам, прямо как Шейлок, они кажутся олицетворением скупости; в реальности они довольно наивны, в то время как Бассанио какой угодно, только не наивный. Такова характеристика венецианцев: они кажутся совершенно незаинтересованными именно в тот момент, когда их хитрые расчеты заставляют горшок с золотом упасть им в руки.

Великодушие венецианцев непритворно. Реальная щедрость делает получателя более зависимым от его щедрого друга, чем регулярный кредит. В Венеции преобладает новая форма вассалитета, основанная теперь уже не на строгих территориальных границах, а на неопределенных финансовых отношениях. Отсутствие точного учета делает персональную задолженность бесконечной. Этим искусством Шейлок не овладел, поскольку его собственная дочь чувствует полную свободу без малейшего раскаяния ограбить его и бросить. Утонченность декора и гармония музыки не должны заставлять нас думать, что все в венецианском мире правильно. Невозможно, однако, сказать, что именно в нем неправильно. Антонио печален, но не может сказать почему, и эта необъяснимая печаль выглядит как характеристика всей венецианской деловой аристократии, равно как и самого Антонио.

Впрочем, даже в жизни Шейлока деньги и человеческие чувства в конце концов перемешиваются. Но есть что–то комическое в этом смешении, потому что деньги и чувства, даже становясь чем–то одним, удерживают меру независимости, их можно отличить друг от друга. Таким образом, мы слышим такие вещи, как: «О дочь моя! Мои дукаты! Дочь / Сбежала с христианином! Пропали дукаты христианские!» (II, viii, 15–16), и похожие нелепые высказывания, которые никогда бы не вышли из венецианских уст.

Есть еще один случай, когда Шейлок, подстрекаемый своими венецианскими друзьями, смешивает финансовые дела с другими страстями, — это история его займа Антонио. В интересах мести Шейлок не требует процентов за свои деньги, не дает никаких позитивных гарантий в случае неуплаты, ничего, кроме печально известного фунта мяса. За мифической странностью этой просьбы мы распознаем впечатляющий пример того полного взаимопроникновения между финансовым и человеческим, которое менее характерно для Шейлока, чем для других венецианцев. Таким образом, Шейлок выглядит скандальнее всего для венецианцев и других зрителей, когда старается быть похожим не на самого себя, а на других венецианцев. Дух мести ведет его к подражанию венецианцам, более совершенному, чем прежде, и в своем стремлении преподать Антонио урок Шейлок становится его гротескным двойником.

Антонио и Шейлок описаны как давние соперники. О таких людях мы часто говорим, что у них есть свои различия, но это выражение может вводить в заблуждение. Трагический — и комический — конфликт сводится к растворению различий, что парадоксально, поскольку он возникает из противоположной интенции. Все люди вовлечены в процесс поиска усиления и увеличения своих различий. В Венеции, как мы выяснили, скупость и щедрость, гордость и смирение, сострадание и жестокость, деньги и человеческое мясо стремятся стать одним и тем же. Это обезразличивание делает невозможным определение чего–либо с точностью, приписывание одной частной причины одному частному событию. Но повсюду — одна и та же одержимость представлением и обострением различия, которое все менее и менее реально. Вот, например, Шейлок (Акт 2, сцена 5): «Увидишь сам. Твои глаза рассудят; / Меж ним и мною разницу увидишь» (II, v, 1–2). Христиане тоже стремятся продемонстрировать, что они отличаются от евреев. В сцене судебного разбирательства настала очередь дожа, который говорит Шейлоку:

«Чтоб ты увидел наших чувств различье» (IV, i, 368). Даже слова те же самые. Везде та же бессмысленная одержимость различиями обостряется, тем самым продолжая разрушать саму себя.

Я думаю, что аллюзию на процесс обезразличивания мы находим в известном стихе этой пьесы. Когда Порция приходит на суд, она спрашивает: «Который здесь купец? Который жид?» (IV, i, 174). Даже если она никогда не встречала ни Антонио, ни Шейлока, мы имеем право удивиться, что Порция не может идентифицировать еврейского ростовщика с первого взгляда, если принять во внимание огромное различие, очевидное для всех и призванное отличить его от изысканных венецианцев. Конечно, строка была бы поразительнее, если бы стояла после, а не перед следующей: «Антонио, старый Шейлок, — подойдите» (IV, i, 175). Если бы Порция была не в состоянии отличить Шейлока от Антонио в момент, когда двое мужчин вышли вперед, сцена явно противоречила бы первому образу Шейлока, стереотипу еврейского ростовщика. Это противоречие вывело бы драматическое правдоподобие за критические рамки, и Шекспир избежал этого, но, я уверен, он — насколько смог — продвинул (здесь и в других случаях) вопрос о реальности различий, который, разумеется, он сам впервые и ввел в свою пьесу.

То, что мы только что сказали на психологическом языке, может быть переведено на язык религиозный. Отношения между поведением Шейлока и его словами никогда не допускают двойного толкования. Его интерпретация закона может быть узкой и негативной, но мы можем на него положиться в том, что он действует в соответствии с ним и говорит в соответствии со своими делами. В пассаже о мести он говорит правду, которую христиане лицемерно отрицают. Правда пьесы — месть и воздаяние. Христиане стремятся скрыть правду даже от самих себя. Они не живут в соответствии с законом милосердия, но этот закон достаточно присутствует в их языке, чтобы изгнать закон мести в подполье, чтобы сделать эту самую месть невидимой. Как результат, эта месть становится более тонкой, умелой и кошачьей, чем месть Шейлока. Христиане легко уничтожат Шейлока, но они продолжат жить в печальном мире, не зная почему, в мире, в котором даже различие между местью и милосердием было отменено.

В конце концов, мы не должны выбирать между приятным и неприятным образом Шейлока. Старые критики концентрировались на Шейлоке как отдельном лице, индивидуальной сущности, которая могла бы быть просто сопоставлена с другими индивидуальными сущностями и оставалась бы не затронутой