Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

летнюю ночь» — наиболее искрометная работа, которую Шекспир когда–либо написал, наиболее плодотворная для уяснения многих аспектов миметического процесса. В силу своего жанра, однако, а также, возможно, в силу ранней датировки своего создания эта пьеса не обеспечивает того эксплицитного представления миметического цикла и жертвенного механизма, которое мы нашли в «Юлии Цезаре». Вот почему при первоначальном обсуждении этих фундаментальных тем я должен был сосредоточиться сначала на «Юлии Цезаре», затем вернуться сначала к «Троилу и Крессиде», а затем — к «Сну в летнюю ночь», чтобы показать, что жертвенная смерть уже присутствует в этих двух пьесах, но в менее полной и явной форме.

В свете «Юлия Цезаря» жертвенные замещения и аллюзии на механизм жертвоприношения в «Троиле и Крессиде» и «Сне в летнюю ночь» расшифровать было легко. Гектор и Пэк были бы не удовлетворительны для первого обращения к этому механизму; их жертвенная роль оставалась бы сомнительной, в то время как в контексте смерти Цезаря их уместность становится более явной.

Я бы предпочел представить полный анализ всех пьес в непрерывной последовательности, но, ради большей понятности, я решил разбить «Троила и Крессиду» на два раздела, а «Сон в летнюю ночь» — на три.

28. ПОЙМАТЬ МУДРЕЙШЕГО. Амбивалентность жертвоприношения в «Венецианском купце» и «Ричарде III»

В критике «Венецианского купца» всегда доминировали два образа Шейлока, казавшиеся непримиримыми. Я утверждаю, что оба образа связаны с пьесой и что, отнюдь не делая ее непонятной, их совмещение существенно для понимания шекспировской драматической практики.

Первый образ — это образ еврейского ростовщика в позднесредневековом и современном антисемитизме. Одно только упоминание этого еврейского стереотипа вызывает мощную систему бинарных оппозиций, которую незачем развертывать полностью, чтобы она пронизала всю пьесу. Сначала возникает оппозиция между еврейской жадностью и христианской щедростью, между местью и состраданием, между болезненностью старости и очарованием юности, между тьмой и светом, красотой и безобразием, нежностью и грубостью, музыкальностью и немузыкальностью и так далее.

Есть и второй образ, который появляется только после того, как нам внушили первый стереотип: сначала он не производит такого сильного впечатления, как первый, но набирает силу позднее, потому что язык и поведение христианских персонажей несколько раз подтверждаются довольно краткими, но существенными высказываниями самого Шейлока, на которых этот образ в первую очередь основывается:

Если нас уколоть — разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать — разве мы не смеемся? Если нас отравить — разве мы не умираем? А если нас оскорбляют — разве мы не должны мстить? Если мы во всем похожи на вас, то мы хотим походить и в этом. Если жид обидит христианина, что тому внушает его смирение? Месть! Если христианин обидит жида, каково должно быть его терпение по христианскому примеру? Тоже месть! Вы нас учите гнусности, — я ее исполню. Уж поверьте, что я превзойду своих учителей!{201}

(III, i, 67–76)

Данный текст подчеркивает прежде всего личную склонность Шейлока к мести, а не поддерживает своего рода «реабилитацию» Шейлока, наивно требуемую некоторыми ревизионистами. Но он недвусмысленно описывает ту симметрию и взаимность, которая управляет отношениями между христианами и Шейлоком.

Симметрия между явной продажностью Шейлока и скрытой продажностью других венецианцев не могла не быть задумана самим драматургом. Ухаживание Бассанио за Порцией представлено прежде всего как финансовая операция. В просьбе к Антонио о финансовой поддержке Бассанио упоминает сначала благосостояние молодой наследницы, затем ее красоту, затем, наконец, ее духовные качества. Критики, идеализирующие венецианцев, пишут так, как если бы многие текстовые подсказки, которые противоречат их взглядам, не были созданы самим Шекспиром, как если бы их наличие в пьесе было бы чем–то случайным — наподобие счета в утренней почте в тот момент, когда ждешь любовного письма. При первой же возможности Шекспир проводит параллель между любовным предприятием Бассанио и типично венецианским делом Антонио, его торговлей в открытых морях. Понаблюдаем, к примеру, за поведением Грациано, который только что вернулся из Бельмонта и, все еще взволнованный успехом экспедиции, обращается к Салерио:

[Грациана] Салерио, руку. Что в Венеции слышно?

Как царственный купец, Антонио добрый?

Удаче нашей будет рад он, знаю;

Мы, как Язоны, добыли руно.

Салерио: Найди вы то руно, что он утратил!

(III, ii, 238–242)

Правда заключается в том, что Бассанио и друзья именно так и сделали. Даже если убытки Антонио окажутся настоящими, приобретение Порции будет чем–то большим, нежели финансовая компенсация за корабли Антонио.

При рассмотрении этой симметрии между Шейлоком и венецианцами было сделано много верных замечаний. Я упомяну только одно по той единственной причине, что не нашел его в критической литературе о пьесе. Если я не оригинален, пожалуйста, примите мои извинения.

В Акте 3, сцене 2 Бассанио хочет вознаградить своего помощника за услуги, и он говорит Грациано и Нериссе, что они поженятся одновременно в двойной свадебной церемонии — за счет Порции, как можно предположить. «Наш пир, — говорит он, — весьма украсит ваша свадьба». После чего Грациано в приподнятом настроении говорит своей невесте: «Мы с ними побьемся об заклад, у кого родится первый мальчик — на тысячу червонцев» (III, ii, 212–213).

Эти молодые люди имеют достаточные основания для радости, теперь их будущее в безопасности благодаря хитрому ходу Бассанио с ларцами, и это пари выгладит вполне безобидно, но Шекспиру чужды пустые пересуды — у него должна быть цель. Ребенок Грациано будет на две тысячи червонцев дешевле, чем фунт мяса Антонио. Человеческая плоть и деньги в Венеции постоянно обмениваются друг на друга. Люди стали объектом финансовой спекуляции. Люди стали сырьевым товаром, меновой стоимостью, как все остальное. Я не могу поверить, что Шекспир не усматривал аналогии между ставкой Грациано и фунтом мяса Шейлока.

Фунт мяса Шейлока символизирует венецианское поведение. Венецианцы до известной степени кажутся непохожими на Шейлока. Финансовые соображения стали настолько естественными для них и настолько укоренились в их душах, что стали почти невидимыми; их никогда не опознать как отдельный аспект поведения. Кредит Антонио Бассанио, например, рассматривается как акт любви, а не как коммерческая сделка.

Шейлок ненавидит Антонио за предоставление беспроцентной ссуды. С его точки зрения, купец портит финансовый бизнес. Мы можем понять это как негодование подлой скупости против благородной щедрости в контексте первого образа, но мы можем выбрать и другое прочтение, которое содействует второму образу. Щедрость Антонио может быть извращением более исключительным, чем карикатурная скупость Шейлока. Как правило, когда Шейлок одалживает деньги, он ожидает больше денег назад,