Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

присуще мифическому братству: они неразличимы; они полностью лишены различия, которое все примитивные и традиционные общества считают необходимым для поддержания мира и порядка.

По меньшей мере удивительно, что современная антропология еще не открыла заново значение близнецов в мифологии и первобытной религии. Будучи далеким от указания на новое направление, исключительный дифференциальный акцент структурализма и его последователей конституирует последнее свершение этой старой и наиболее влиятельной традиции не только в наших социальных науках и нашей философии, но и в самой религии. Эта тенденция в лучшем случае сводит к минимуму, а в худшем — полностью подавляет все существенное для понимания такого писателя, как Шекспир, начиная с миметической природы человеческого конфликта и заканчивая тенденцией антагонистов вести себя все более и более одинаково, по мере того как они ошибочно находят все большие и большие различия между собой.

Если бы Шекспир разделил неведение наших социальных наук и литературных критиков в отношении мифологических близнецов и братьев, он бы никогда не написал «Комедию ошибок». Наиболее поразительная черта этой пьесы состоит в том, что благодаря теме незамеченных близнецов многие эффекты, которые на самом деле подобны неопознанным уравнительным эффектам трагического конфликта, могут быть использованы в духе комического недоразумения.

Это значение близнецов и братьев, не только в мифологии, но и в сценической традиции, включающей, конечно, «Два Менехма» Плавта, должно присутствовать в наших умах, если мы намерены правильно интерпретировать сцену, в которой Гамлет, держа в руках два портрета — своего отца и своего дяди — или указывая на них на стене, пытается убедить свою мать, что между ними существует огромное различие. Не было бы проблемы Гамлета, если бы герой действительно верил в то, что говорит. Следовательно, он пытается убедить и самого себя. Гнев в его голосе и утрированность его языка с холодно обдуманными метафорами наводят на мысль, что он старается напрасно:

Вот два изображенья: вот и вот.

На этих двух портретах — лица братьев.

Смотрите, сколько прелести в одном:

Лоб, как у Зевса, кудри Аполлона,

Взгляд Марса, гордый, наводящий страх,

………………………………………………………………………………

Собранье качеств, в каждом из которых

Печать какого–либо божества,

Дающих званье человека. Это

Ваш первый муж. А это ваш второй.

Он — словно колос, пораженный порчей,

В соседстве с чистым. Где у вас глаза?{221}

(III, iv, 53–65)

Этот джентльмен слишком много протестует. Симметрия всего этого представления и собственных выражений Гамлета стремится к тому, чтобы вновь утверждать то сходство, которое он отрицает: «Это ваш первый муж. А это ваш второй».

Гамлет просит мать отказаться от супружеских отношений с Клавдием. Тонны фрейдизма, вложенные в этот пассаж, затемнили его смысл. Гамлет не чувствует в себе достаточного негодования, чтобы броситься на негодяя и убить его. В результате он чувствует себя неловко и обвиняет свою мать, потому что она явно еще более индифферентна ко всей этой истории, чем он. Он–то хотел бы, чтобы мать начала процесс мести вместо него. Он пытается вызвать в ней негодование, которого сам не способен почувствовать, и это для того, чтобы она передала его ему как бы из вторых рук и, возможно, в силу некоей миметической симпатии. Между Гертрудой и Клавдием он хотел бы увидеть драматический разрыв, который заставил бы его решительно встать на сторону матери.

Общепринятое в наши дни мнение таково, что Гертруда должна была чувствовать огромную привязанность к Клавдию. Отнюдь не подтверждая эти взгляды, следующие строчки намекают на прямо обратное:

Но ваши чувства спят. Ведь тут никто б

Не мог так просчитаться. Не бывает,

Чтоб и в бреду не оставался смысл

Таких различий.

(74–76)

Гамлет не говорит, что его мать безумно влюблена в Клавдия; он говорит, что даже если бы так было, то она должна была быть способной улавливать определенные различия между двумя мужьями. Поэтому Гамлет предполагает, что его мать, как и он сам, не улавливает никаких различий. Это предположение, очевидно, правильно. Гертруда хранит молчание во время тирады сына, потому что ей нечего сказать. Причина стремительности, с которой она могла выйти замуж сперва за одного из братьев, а потом за другого, состоит в их сходстве — таком, что она испытывает одинаковое равнодушие к обоим. Гамлет также ощущает полнейшее безразличие к ним — и возмущается этим, ведь он пытается бороться с этим в себе самом. Как и многие другие королевы Шекспира, как, например, королевы в «Ричарде III», Гертруда действует в мире, где престиж и власть ценятся больше, чем страсть.

Сегодня в нашей литературной критике над нами властвует то, что может быть названо «эротическим императивом», не менее догматичным в своих требованиях и в конечном счете не менее наивным, чем предшествовавшие этому сексуальные табу. Будем надеяться, что со временем этот мятежный сынок пуританизма состарится, и тогда можно будет признать, что его влияние на шекспировскую иронию было не менее отвратительным и деструктивным, чем влияние его папаши.

Для возбуждения в себе духа мщения Гамлет нуждается в театре мести более убедительном, чем его собственный, в чем–то менее сдержанном, чем та пьеса, которую Шекспир в действительности пишет. К счастью для героя и для зрителей, которые с нетерпением ждут финальной кровавой бойни, у Гамлета есть много возможностей наблюдать за пробуждением зрителей во время его пьесы, и он пытается создать их еще больше в добросовестном усилии правильно настроить себя на убийство Клавдия. Гамлет должен получить от кого–то другого миметический образец, импульс, которого он не может найти в самом себе. Как мы показали, этого он и пытается достигнуть в разговоре со своей матерью, но неудачно. Он терпит неудачу и с актером, который олицетворяет для него роль Гекубы. Становится очевидным, с этой точки зрения, что единственная надежда для Гамлета выполнить то, чего требует его общество или его зрители, заключается в том, чтобы стать «искренним» балаганщиком, актером, который пролил настоящие слезы, когда претендовал быть королем Трои:

Не страшно ль, что актер проезжий этот

В фантазии, для сочиненных чувств,

Так подчинил мечте свое сознанье,

Что сходит кровь со щек его, глаза

Туманят слезы, замирает голос

И облик каждой складкой говорит,

Чем он живет! А для чего в итоге?

Из–за Гекубы!

Что он Гекубе? Что ему Гекуба?

А он рыдает. Что он натворил,

Будь у него такой же повод