Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

ложь. Он видит в реабилитации жертвы бесполезное и деструктивное восстание против железного закона о превосходстве силы. Самое безумное из предположений Ницше заключается в том, что правда культуры вот–вот ворвется на интеллектуальную сцену современного ему мира. Силы подавления на самом деле суть то же самое, что и силы откровения. Чем более истеричным становится подавление, тем очевиднее оно должно проявить себя как подавление. Сегодня, разумеется, первобытную мифологию превозносят до небес, в то время как библейский текст, когда он не игнорируется полностью, оскорбляют и уродуют. В нашем мире философской герменевтики и якобы «научной» интерпретации библейский текст оказывается в центральном положении того незаметного козла отпущения, который тайно структурирует все.

Даже если бы причины, по которым библейские авторы склонялись на сторону жертвы, были в первую очередь психологическими или социальными, вопрос о том, как это было достигнуто, на самом деле утрачивает свою значимость перед лицом самого этого достижения. Критики могут упускать из виду ту великую революцию, которую представляет собой библейская точка зрения, поскольку они никогда не подозревали, что в действительности сокрыто за мифологией, виктимизацией{226} и механизмом козла отпущения.

Даже в своих наиболее древних слоях библейский текст уже имеет более сильную тенденцию к демифологизации, чем любой современный демифологизатор. В Пятикнижии эта демифологизация происходит еще внутри мифической системы координат, как это происходит, до известной степени, в греческой трагедии. Во время перед Вавилонским пленением и во время самого плена эта система координат исчезает, и пророки открыто разоблачают насилие и идолопоклонническое отношение к насилию. Это ветхозаветное откровение, вероятно, достигает своего пика в Книге Иова, в некоторых псалмах и в песнях Страдающего Слуги (Эвед Яхве) у Второ–Исайи. Одно из достижений этих текстов — это четкое выявление роли козла отпущения как основателя религиозного сообщества независимо от какого–либо конкретного контекста. Каждая школа интерпретаторов, в первую очередь иудейских и христианских, пыталась выставить свой собственный контекст и исключить все прочие, так и не осознавая, что если первый объект откровения — это механизм, порождающий всю человеческую культуру, то все контексты одинаково действительны.

Подобным образом в Евангелиях страдания Христа могут быть истолкованы прежде всего как откровение о человеческом насилии. Совершенная жертва умирает не для того, чтобы обеспечить некое жертвоприношение, которое было бы совершенным с точки зрения некоего — все еще нуждающегося в жертвоприношениях — «бога». Идея Евангелий означает, что жертва совершенно ненасильственна и что она сообщит полное откровение о насилии не только через свои речи, но и через враждебную поляризацию подвергающегося угрозе человеческого сообщества. Эта смерть жертвы разоблачает не только насилие и несправедливость всех жертвенных культов, но и ненасилие и справедливость божества, чья воля тем самым полностью осуществлена в первый и единственный раз в истории.

Все предшествующие религиозные законы Евангелие заменяет требованием: «Откажитесь от возмездия и мести в любой форме». Это не утопическая схема, не народный анархизм, придуманный романтическим реформатором. Если жертвенный механизм нужно неправильно истолковывать, чтобы он продолжал действовать, то его полное разоблачение лишит человеческое сообщество защиты через жертвоприношение.

Традиционное толкование многих евангельских тем искажается идеей жертвоприношения. В нежертвенном истолковании все темы обретают свое место, будучи освобождены от каких–либо отсылок к мстительному богу. Апокалиптическая тема, например, по крайней мере, в самих Евангелиях, состоит из чисто человеческой угрозы. Апокалиптическое пророчество означает не больше и не меньше, чем рациональное предвосхищение того, что сами люди склонны делать по отношению друг к другу и к окружающей среде, если продолжают игнорировать предостережения против мести в десакрализованном и не защищаемом жертвоприношениями мире. Будучи далеко не исчерпанным, вопреки мнению многих, влияние иудео–христианского откровения может лишь замедляться из–за всеобщей неспособности истолковывать эти тексты правильно. Их подрывная сила была процежена под завесами, которые на них были наброшены антирелигиозными, равно как и религиозными и традиционными толкованиями с точки зрения жертвоприношения.

Именно жертвенное — неверное — истолкование Евангелий сделало возможными разные фазы христианской культуры. В Средние века, например, евангельские принципы были поверхностно примирены с аристократической этикой личной чести и мести. С наступлением Ренессанса это здание рухнуло, и Шекспир — главный свидетель этого события. Даже после исчезновения кровавых междоусобиц, дуэлей и тому подобных обычаев христианская культура никогда не отделяла себя полностью от ценностей, основанных на мести. Будучи номинально христианскими, социальные установки оставались по существу чуждыми подлинному иудео–христианскому вдохновению.

Это вдохновение никогда не исчезало, но оно часто становилось слишком слабым, чтобы бросать вызов преобладающим компромиссам, а то и просто осознать самого себя. Поэтому его влияние ощущалось как некая безымянная и двусмысленная сила, исподтишка подрывающая все социальные ценности и установки.

Гамлет, конечно, не труслив; мы видели, что его бездействие, следующее велению призрака, — это результат его неспособности справиться с чувствами. Эта неудача никогда не получает прямого и однозначного объяснения, которого она требует с точки зрения отвращения к этике мести. Нам это может показаться странным для того времени, когда кровная месть в действительности начинала исчезать и когда ее повсюду подвергали сомнению как принцип. С другой стороны, с драматической и литературной точки зрения, молчание Шекспира вовсе не странно. «Гамлет» относится к тому жанру, который требует, чтобы этика мести была воспринята как должное. Трагедия возмездия — неподходящее средство для тирад против мести.

Внешне, по крайней мере, Шекспир должен уважать литературные конвенции своего времени. В трагедии мести все красноречие должно быть на стороне мести; все отвращение, которое герой испытывает к акту мести и которое испытывает творец к эстетическому применению этого акта, остается наполовину сформированной мыслью, почти бессвязным чувством, которое должно в конце не суметь получить полный контроль над поведением героя, чтобы пьеса не лишилась своего официального статуса пьесы мести. Зрителям обеспечивают тех жертв, которых они ожидают.

Шекспировский гений превращает это ограничение в преимущество. Молчание в самом центре этой пьесы становится главной причиной ее непрекращающегося обаяния, ее наиболее загадочно–внушительной чертой. Как это возможно?

Если предыдущие наблюдения верны, то зависимость человеческой культуры от мести и жертвоприношения слишком фундаментальна, чтобы не выжить после искоренения самых грубых физических форм насилия — фактического убийства жертвы. Если иудео–христианский фермент не умер, то он должен быть вовлечен в прикровенную борьбу со все более и более глубокими слоями сущностного соучастия насилия и человеческой культуры. Когда борьба достигает этих глубинных слоев, нам уже недостает слов, чтобы описать эти проблемы; никакая концепция не может охватить тот тип подрывной деятельности, которому должны подвергаться ценности и институты. Когда язык терпит неудачу, молчание может быть более внушительным, чем слова.

В «Гамлете» само отсутствие довода против мести становится мощным определением того, что представляет собой современный мир.