Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Никто не хочет инициировать цикл мести, который может буквально уничтожить человечество, и все же никто не хочет полностью отказаться от мести. Как и Гамлет, мы балансируем на грани между тотальной местью и отсутствием мести вообще, мы неспособны решиться, неспособны к мести, но и неспособны отказаться от нее. В тени этой чудовищной угрозы разлагаются все институции, все «степени в школах и братства в городах», все человеческие отношения распадаются; «во всем противостояние». Справедливость забыла свое имя, и «поощряются недостойные, которые носят маску достоинства». Значит, плохо дело (the enterprise is sick){227}.

Многие люди проклинают сегодня научные и технологические открытия, которым они поклонялись несколько лет назад. Тот же самый библейский Бог, которого ранее обвиняли в замедлении этого прогресса, теперь, когда все начинает портиться, обвиняется в подстрекательстве и содействии этой опасной затее человека эпохи модерна. Мы по–прежнему пытаемся проецировать на Бога свое же насилие, но нам это не удается, на этот раз потому, что мы больше не веруем в него.

На самом деле, если господство человечества над всем миром может стать опасностью для человечества, то это не может быть ошибкой какого–то бога, а может быть только следствием человеческого духа мести, еще не полностью угасшего в нас. Если бы мы не решили исключить иудео–христианские писания из нашей культурной проблематики, то один лишь этот факт сразу же напомнил бы нам о все еще не услышанном или только частично услышанном евангельском предостережении против мести. В конце концов, иудео–христианский текст может иметь большее отношение к нашей судьбе, чем эдиповская мифология Зигмунда Фрейда или дионисийская мифология Фридриха Ницше. Мы должны были бы уже заподозрить, что в предостережении против мести кроется нечто большее, чем утопический анархизм и сентиментальный морализм.

Мы должны также начать понимать «Гамлета».

Истолковывать «Гамлета» как протест против мести — анахронизм, скажут некоторые, потому что это противоречит принципам трагедии мести как жанра. Несомненно. Но разве не мог Шекспир играть в соответствии с правилами игры на одном уровне и подрывать те же самые правила на другом? Разве эта двусмысленная практика не сделалась обычным явлением в современной критике? Или, может быть, Шекспиру недоставало ума для такой игры? Есть немало указаний на то, что и во многих других пьесах он делает именно это, все еще снабжая толпу зрелищем, которого она требует, и одновременно пишет между строк для всех тех, кто умеет читать, разрушительную критику этого самого зрелища.

Если мы боимся, что «Гамлет» в современной перспективе становится поводом для комментария к современной ситуации, то давайте посмотрим на альтернативу. Традиционный взгляд на «Гамлета» далек от нейтрального; его первое следствие заключается в том, что этика мести принимается как нечто само собой разумеющееся. Наиболее дебатируемый вопрос пьесы не может быть даже поставлен; мы исключаем его априори. Проблема «Гамлета» тем самым смещается от мести как таковой к нерешительности перед лицом мести. Почему хорошо образованный молодой человек колеблется, когда ему нужно убить близкого родственника — короля и мужа его матери? Это и в самом деле загадка; и проблема не в том, что удовлетворительный ответ никогда не был найден, а в том, что мы должны продолжать искать его.

Если бы наша огромная критическая литература о «Гамлете» попала когда–нибудь в руки людей, не знающих наших нравов, они не могли бы не прийти к выводу, что наше ученое племя было действительно диким племенем. После четырех столетий споров временное нежелание Гамлета совершить убийство все еще кажется нам настолько диковинным, что все больше и больше книг пишется в безуспешных попытках разгадать эту тайну. Единственный способ объяснить эту любопытную литературу — это предположить, что в XX веке не требовалось ничего большего, чем просьба какого–нибудь призрака, и средний профессор литературы уничтожил бы всех своих домочадцев, не моргнув глазом.

Вопреки официальной доктрине среди нас, включение Гамлета в нашу современную ситуацию и, в частности, ссылка на нечто столь явно чуждое литературе, как наши «ядерные» проблемы, не может сбить критика с толку; она не может отвлечь его от его истинной функции, которая заключается в том, чтобы толковать текст. Как это ни удивительно, эффект здесь прямо противоположный. Шокирующая ссылка на ядерную проблематику может вернуть нам ощущение реальности.

Давайте представим себе современного Гамлета с пальцем на ядерной кнопке. После сорока лет промедления он все еще не нашел в себе мужества нажать на эту кнопку. Окружающие его критики теряют терпение. Психиатры добровольно предложили свои услуги и выдали свой обычный ответ: Гамлет — больной человек.

От какой болезни он страдает? Доктор Эрнест Джонс, личный друг и биограф Фрейда, поставил диагноз по этому случаю. Находясь в прямой линии апостольского преемства, он является человеком наиболее почитаемым, и его мнение имеет большой вес. Доктор — слишком ученый человек, чтобы ставить поспешный диагноз, и даже после серьезного осмотра пациента он признает, что не может определить серьезный симптом нерешительности у Гамлета, и сам в нерешительности колеблется между двумя различными патологиями: истерическим параличом воли и особым безволием (aboulia). Но это незначительная неопределенность. В своей финальной оценке психоаналитик отнюдь не колеблется. Как и Полоний до него, Эрнест Джонс убежден, что проблемы Гамлета носят исключительно сексуальный характер.

Единственное отличие Джонса от оценки Полония — это смещение от дочери аналитика к матери пациента. Этот сдвиг делает пьесу еще более интересной и современной. Наше время, когда «порвалась связующая нить» в еще большей степени, чем во времена Шекспира, должно порождать и порождает более сложных Полониев, которых оно и заслуживает.

Если бы только психоаналитики могли заполучить современного Гамлета на свою кушетку, если бы они только могли исцелить его Эдипов комплекс, то его особая абулия исчезла бы, он прекратил бы валять дурака и нажал бы ту самую ядерную кнопку, как настоящий мужчина.

Почти все критики сегодня придерживаются этики мести. Психиатр саму мысль о том, чтобы от нее отказаться, считает болезнью, которую он должен вылечить, а традиционный критик видит в мести литературное правило, которое он должен уважать. Другие все еще пытаются толковать «Гамлета» сквозь призму популярных идеологий нашего времени, таких как политический бунт, абсурд, право быть агрессивной личностью и так далее. Не случайно, что святость мести дает идеальное средство для того, чтобы маскировать современный ressentiment. Замечательное единодушие в отношении мести подтверждает, я думаю, концепцию пьесы как той ничейной земли между тотальной местью и отсутствием мести вообще, того специфически современного пространства, где все проникается болезненной местью.

Сейчас модно утверждать, что мы живем в