Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Менее чем в трех строчках Шекспир определяет бесконечное стремление ко злу, которым миметическое желание становится в своей кульминации. Нет ничего фатального в этом зле, никакого бессознательного детерминизма — есть лишь обдуманное согласие воли. Желание разрушить святилище не может быть сведено к какой–то анонимной силе, такой как энтропия или «инстинкт смерти», и еще менее — к лицемерной вялости нашего «желания смерти». Это последнее выражение больше всего вводит в заблуждение, поскольку оно предполагает, что движение к разрушению и смерти каким–то образом отчуждено от основного желания, как незначительное дополнение, как что–то непременно чуждое прекрасной невинности желания, которая есть наш самый упрямый предрассудок, потому что это последний оставшийся нам миф, наш единственный заменитель огромной горы уже отброшенных иллюзий. И здесь снова Августин — куда лучший проводник к верному пониманию Шекспира, чем Фрейд и его постмодернистские эпигоны.

32. ЛЮБЯ МЕНЯ, ЕЕ ТЫ ПОЛЮБИЛ. Риторические фигуры в «Сонетах»

Сонеты содержат некоторый удивительный миметический материал и, конечно, заслуживают место в этой книге. Мы не знаем точно, когда Шекспир написал их, но большинство ученых согласны в том, что это должно было произойти довольно рано в его карьере. Если бы я строго придерживался предполагаемого хронологического порядка его произведений, то начал бы обсуждать сонеты раньше.

Некоторые из них настолько впечатляющи, что какое–то время я подумывал, не начать ли все исследование именно с них. Это решение способствовало бы моей общей стратегии максимальной опоры на самого автора как истолкователя своих собственных произведений. В конце концов я решил этого не делать, опасаясь подлить масла в вечный огонь «биографического заблуждения». Преждевременный акцент на сонетах мог бы навести читателя на мысль, что мой взгляд на театр связан с ними, а не с самим театром. Вопрос номер один в отношении сонетов всегда один и тот же: «Автобиографичны они или нет?» Если бы я начал исследование с сонетов, то его можно бы ошибочно принять за обширную экстраполяцию того миметического треугольника, который доминирует в этих стихах. Однако ничего подобного! Что касается моего личного открытия Шекспира, то первое и наиболее плодотворное произведение, как, несомненно, уже догадались мои читатели, был «Сон в летнюю ночь».

Три главных героя сонетов — это сам поэт, молодой человек, которого он любит, и прославленная «смуглая леди», чувственная и ненадежная любовница. Во многих сонетах присутствуют только два персонажа: поэт и молодой человек либо поэт и смуглая леди. В небольшой, но все же значительной группе сонетов взаимодействуют три персонажа. Два из них — поэт и его молодой человек. Третий — соперничающий за привязанность последнего — это либо второй поэт, либо сама смуглая леди.

Второй поэт остается довольно темной и незначительной фигурой; смуглая леди — главный соперник, а также эротический объект автора. В стихотворениях, в которых появляются все три главных героя, открыто обсуждается сложный и постоянно меняющийся миметический треугольник, который они образуют. Вот первый пример, сонет 42:

Полгоря в том, что ты владеешь ею,

Но сознавать и видеть, что она

Тобой владеет, — вдвое мне больнее.

Твоей любви утрата мне страшна.

Я сам для вас придумал оправданье:

Любя меня, ее ты полюбил.

А милая тебе дарит свиданья

За то, что мне ты бесконечно мил.

И если мне терять необходимо, —

Свои потери вам я отдаю:

Ее любовь нашел мой друг любимый,

Любимая нашла любовь твою.

Но если друг и я — одно и то же,

То я, как прежде, ей всего дороже….{234}

Автобиографический вопрос не имеет ответа и в любом случае не представляет никакого реального интереса. Но «экзистенциальный» вопрос — это нечто совершенно другое. Желание, изображаемое в этом сонете и во всех сонетах, — то же, что и в театре. Предполагать, что такой писатель, как Шекспир, всю жизнь писал о предмете, не имеющем отношения к нему самому, просто смешно.

Поэт подозревает любовную связь между двумя своими друзьями и огорчен этим, но находит утешение в мысли, что они интересуются друг другом из–за него. «Любя меня, ее ты полюбил» и т. д. означает, что поэт — посредник «любящих преступников». Если его влияние останется преобладающим, он сможет позволить себе великодушие; его гордость не пострадает. Но так ли это на самом деле? «Сладкая лесть» предполагает иное. Уклончивые рассуждения сонета — это, возможно, трудоемкая попытка самообмана.

Без миметической теории мы не сможем компетентно резюмировать смысл этого стихотворения. Уже один этот факт поразителен. Почти любой критик скажет вам, что миметическое желание не имеет отношения к поэзии — оно даже антипоэтично по самой своей сути. Его можно использовать в сатирической литературе, на манер французского esprit{235}, но оно ничего не говорит о поэзии, а поэзия, как всем нам известно, — это святая святых литературы.

Этот сонет и другие, подобные ему, никогда не должны были быть написаны, особенно таким поэтом, как Шекспир. Должны ли мы сомневаться в их подлинности? Это невозможно; они настолько же характерны для Шекспира, как «Двенадцатая ночь» и «Троил и Крессида». Они напоминают те мольеровские болезни, с которыми врачам XVII века не приходилось возиться: их существование не признавала Ia faculte{236}.

Может ли мое личное предубеждение преувеличить то смущение, которое эти сонеты должны бы вызывать у их bien–pensants{237}. Если подавляющее большинство сонетов двусторонние, то несколько треугольных не имеют большого значения; даже величайшие поэты иногда совершают ошибки. Если у нас в распоряжении имеется масса подлинно поэтических сонетов, незараженных миметической инфекцией, то зачем нам беспокоиться о нескольких достойных сожаления исключениях?

Давайте рассмотрим «двусторонний» сонет, адресованный к смуглой леди. На первый взгляд, он выглядит так, словно желает успокоить блюстителей общепринятой морали:

Откуда столько силы ты берешь,

Чтоб властвовать в бессилье надо мной?

Я собственным глазам внушаю ложь,

Клянусь им, что не светел свет дневной.

Так бесконечно обаянье зла,

Уверенность и власть греховных сил,

Что я, прощая черные дела,

Твой грех, как добродетель, полюбил.

Все, что вражду питало бы в другом,

Питает нежность у меня в груди.

Люблю я то, что все клянут кругом,

Но ты меня со всеми не суди.

Особенной любви достоин тот,

Кто недостойной душу отдает.

(150)

Вместо эротического треугольника мы находим в этом сонете много поразительных фигур речи. Именно это новейшие толкователи любят находить в