Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

драматурга. Как мы обнаружили ранее, этот великий наблюдатель самого себя был убежден, что его собственный литературный гений неотделим от его миметической ревности. То же самое, предполагал он, должно быть верно и в отношении Шекспира.

Существует достаточно указаний на то, что многие великие первооткрыватели миметического желания были навязчиво «треугольными» в джойсовском смысле, в смысле шекспировских сонетов. Помимо Джойса, Пруста и самого Шекспира мне сразу приходят на ум примеры, которые я изучал в прошлом: Расин, Мольер, Достоевский и Ницше [248].

Будучи более чувствительными, чем многие из нас, к роли миметического заражения в человеческих отношениях, эти великие писатели, по–видимому, имели тенденцию переоценивать даже малейшие признаки его присутствия. Они сильно преувеличивали риск миметических колебаний в своих отношениях с самыми дорогими для себя людьми. В результате их повседневной жизни постоянно угрожали неопределенность и нестабильность. Определенное отсутствие душевного равновесия — это цена, которую они должны были заплатить за свой литературный гений.

Если объект находится недостаточно далеко от наблюдателя, то свет, производимый миметическим озарением, может быть настолько ослепительным, что малейшее ощущение собственничества превратит его в полную слепоту. Это слепое пятно в центре означает, что, даже если, по сути, верное, миметическое исследование нашего эксперта бесполезно, и более чем бесполезно для него самого. Оно становится источником его собственного трагического заблуждения.

Эта последняя идея, проявленная в «Зимней сказке», будет развита в наших следующих пяти главах. Мое краткое исследование сонетов в настоящей главе, точно так же, как мое обсуждение «Отелло» в предыдущей, можно рассматривать как подготовку к этому последнему главному направлению. «Зимняя сказка» уникальна в нескольких отношениях. Она имеет дело с самым темным желанием более открыто, чем любая другая пьеса. Также в этой пьесе герой в высшей степени напоминает поэта сонетов. Патологически ревнивый Леонт соединяет кафкианскую неуверенность этих стихотворений с яростной и разрушительной ревностью Отелло.

«Зимняя сказка» исключительна еще и в другом отношении. Может быть, потому, что она исследует темное желание без каких–либо компромиссов и послаблений, она находит выход из лабиринта, чудесный и таинственный путь, на этот раз не смерть, а новую жизнь, подлинное перерождение. Давайте теперь обратимся к тому, что я считаю самым глубоким и личным из всех театральных творений Шекспира, самым мрачным в начале, но первым, наконец, с подлинно светлой и искупительной концовкой.

33. ПОМОГ НЕВОЛЬНО В ПРЕЛЮБОДЕЙСТВЕ{249}. «Зимняя СКАЗКА» (акт 1, СЦЕНА 2)

Самая чудовищная ревность у Шекспира — это ревность не Отелло, а Леонта, главного персонажа «Зимней сказки». Без всякого постороннего внушения этот король Сицилии приближается к тому, чтобы уничтожить всю свою семью. Его жена Гермиона предана ему телом и душой; его предполагаемый соперник, Поликсен, король Богемии, — совершенно верный его друг. Тем не менее в акте 1, сцене 2 мы видим внезапное превращение Леонта в дикого зверя. В противоположность тому, что говорят многие критики, эта великолепная сцена содержит все необходимое для полного понимания этой ревности героя.

После девятимесячного визита к Леонту и Гермионе Поликсен объявляет, что должен вернуться к своей семье и делам в Богемии. Сильно расстроенный этим решением Леонт просит своего друга остаться еще хотя бы на несколько дней. Он так отчаянно стремится удержать Поликсена в Сицилии, что становится непоследовательным и очень резко, даже невежливо, обращается к Гермионе, которая молча стоит рядом с ним: «А вы лишились речи, королева? Просите!» (I, ii, 27).

Единственный «косноязычный» персонаж в этой сцене — сам Леонт. Зная, насколько убедительной может быть его жена, он хочет, чтобы она вмешалась сама без того, чтобы он ее просил об этом. Он также зависит от нее, как и от своего друга, и чувствует, что эти два самых важных в его жизни человека предали его. Чувствуя его смятение, Гермиона сначала пытается его переубедить:

Я ждала, мой государь,

Чтоб дал он клятву в том, что едет завтра.

Но ваши просьбы слишком холодны.

(28–30)

Тогда она начинает «умолять» Поликсена свойственным ей теплым и дружеским тоном, не теряя при этом своего достоинства. Леонт очень доволен. Он дважды повторяет: «Хорошо сказано, Гермиона». Быстро уступив мольбам Гермионы, Поликсен решает отложить свой отъезд, Леонт полон восхищения и благодарности:

Мне он отказал.

Ты никогда еще не говорила

Так хорошо.

(87–89)

Гермиона спрашивает своего мужа, действительно ли эти его слова искренни. Он беззаботно отвечает, что лишь однажды она говорила так же хорошо, как сейчас, в тот день, когда она сказала «да» в ответ на его предложение руки и сердца. После этого Гермиона просто повторяет то, что только что сказал ее муж:

Лучше не сказать!

Итак, два славных подвига — и первый

Мне дал навеки мужа–короля,

Второй, на время, друга.

(106–108)

Произнося эти слова, Гермиона протягивает руку Поликсену. Именно в этот момент Леонт чувствует себя охваченным ревностью:

[В сторону]:

Слишком пылко!

От пылкой дружбы — шаг до пылкой страсти.

Как бьется сердце… Сердце так и пляшет…

Но не от счастья, не от счастья, нет…

(108–111)

Происходящая перед Леонтом демонстрация Гермионой привязанности к Поликсену не может иметь того смысла, который видит в ней муж. Леонт сознает это и тем не менее упорствует в своем новом убеждении. В чем причина его внезапной ревности? Во время разговора жены с Поликсеном Леонт ненадолго отошел и, не слыша их, крикнул: «Он все же выиграл?» — имея в виду Поликсена. Дальше, связывая две идеи — «завоевать мужа» и «завоевать друга», — Гермиона просто заимствует метафору у Леонта.

Когда Леонт видит, что его жена подражает ему, он приходит в ужас. В течение долгих девяти месяцев он грезил о совершенном треугольном союзе с Поликсеном и Гермионой. Он чувствовал, что между этими двумя должны существовать столь же тесные отношения, как и те, что он, Леонт, уже поддерживал с каждым из них в отдельности. В течение всего визита своего друга он замечал с его стороны какую–то сдержанность по отношению к своей жене, а с ее стороны некоторую сдержанность в отношении его друга. Он интерпретировал их взаимную скрытность как неявный упрек себе; может быть, он был презираем своей женой за ошибочный выбор друга или был презираем своим другом за ошибочный выбор жены.

В начале сцены Леонт все еще пытался сблизить Поликсена и Гермиону, все