Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

намекая, возможно, что «Троил и Крессида» и подобные циничные пьесы были написаны таким сумасшедшим? В «Зимней сказке» я вижу самокритику, но такого рода, какой предполагает необходимость модификации миметического закона, а не его отрицания. Гермиона, в конце концов, действительно так миметична, как думает о ней ее муж, но миметична совершенно иным образом, чем он себе представляет.

Леонт ошибочно полагает, что как только между людьми исчезают социальные и культурные барьеры, внутреннее посредничество может взять верх и создать хаос в их взаимодействиях. Единственный человек в треугольнике, который исполняет этот сценарий, — сам Леонт.

Своей любовью к Поликсену Гермиона обязана посредничеству, которое не является внутренним в привычном смысле, поскольку оно остается чистым, невинным, уважающим права и обязанности всех вовлеченных сторон; но тем не менее оно не является и внешним. В тот момент, когда рождается ревность Леонта, Поликсен и Гермиона обращаются друг с другом так, как если бы они были братом и сестрой. Они преодолевают прежнюю сдержанность, и это усиливает ревность Леонта.

Сила, которая сдерживает инфернальные последствия беспрепятственного мимесиса, — это прежде всего сама Гермиона, ее здравый смысл, врожденное благородство ее духа, мудрое использование ею своей свободы. В ней нет ни капли боваризма. Она более достойна восхищения, чем женщины, обычно считающиеся таковыми у Шекспира, эти его Джульетты и Дездемоны, извлекающие выгоду на наших глазах из миметической ауры, создаваемой их миметической предрасположенностью; Шекспир настолько велик, что мы тяготеем к неверному истолкованию созданных им образов, как неверно мы истолковываем и людей, окружающих нас.

Судя по тому, что происходит во второй половине пьесы, Поликсен — человек менее исключительный, чем Гермиона, но это не имеет значения. Мужчина не обязательно должен быть моральным гигантом, чтобы воздерживаться от страсти к жене своего лучшего друга. У него в уме может быть тысяча других вещей, о которых автор не обязан нам сообщать. Кроме того, мы не должны забывать, что Гермиона не совершила ничего такого, что ввело бы Поликсена в искушение. Именно этим чуть раньше и было вызвано глупое негодование ее мужа; он нашел ее невыносимо сдержанной по отношению к его дорогому другу.

Леонту не свойственна последовательная систематичность в размышлении; он не принимает миметический принцип за каузальный закон, которым тот и не является. Он делает скидку на желания, которые «ничего не порождают». Он мечтал о той самой невинной любви, которая сейчас существует между Леонтом и Гермионой. И все же, столкнувшись с проверкой этой любви на прочность, он чувствует себя переполненным ревностью.

Чем больше вероятность того, что где–то в реальном мире существует настоящая невинность, тем более чудовищно принять ее за ее противоположность и попытаться ее сокрушить. Леонт не только не признает подлинной природы самых близких к нему людей, но, будучи главным бенефициаром того добра, которое он неправильно понимает, он не может уничтожить его, не уничтожив самого себя. Глупость этого огромного разума еще более ужасна, чем его вина.

Поведение Леонта напоминает то, как сам Шекспир долго применял миметический закон в своем собственном театре, создавая пьесы, из которых невинность практически изгнана. Невинность была особенно невозможна в случае треугольников с участием друзей детства. Еще в «Кориолане» Шекспир намекал на миметическую двойственность близких друзей, как если бы это был закон природы. Если мы перечитаем слова Авфидия{259} на эту тему, то нам будет легче понять состояние ума Леонта:

О, как мир изменчив!

Друзей по клятвам, в чьей груди, казалось,

Стучало сердце общее, друзей,

Деливших труд, постель, забавы, пищу,

Любовью связанных и неразлучных,

Как близнецы, — мгновенно превращает

Пустячный случай во врагов смертельных.{260}

(IV, iv, 12–18)

Среди пьес о необоснованной зависти «Зимняя сказка» необычна не только тем, что в ней фигурируют невинный друг детства и невинная жена. В своей категории что–то еще делает ее исключительной, а именно — отсутствие злодея. Чтобы оценить эту особенность, давайте сначала вспомним драматическую функцию Дон Хуана в «Много шума из ничего» и Яго в «Отелло».

Когда два героя этих пьес интерпретируются в миметических терминах, становится ясно, что их ревность действует точно так же, как и ревность Леонта; она так же самопроизвольна и так же самоочевидна. С точки зрения «более глубоких пьес», Дон Хуан и Яго излишни. Только если мы остаемся слепы к миметическому генезису обеих драм, нам нужны злодеи, чтобы объяснить ревность героев.

Если по каким–то причинам реальное объяснение ускользает от нас, злодеи обеспечивают слегка надуманную, но полезную замену. Они в строгом смысле суть инструменты жертвоприношения, поскольку их функция напрямую зависит от механизма козла отпущения. Злодейство злодеев отвлекает на себя то негодование, которое Клавдий и Отелло наверняка вызвали бы, если бы не была представлена внешняя «мотивировка» для жестокого и преступного поведения. Без злодеев зрители вообще не могли бы отождествить себя с героями. Дон Хуан и Яго — это два столпа, на которых возводятся «поверхностные» версии двух соответствующих пьес. Различие между поверхностной и более глубокой пьесой, напомню, состоит в том, что миметическое взаимодействие, видимое в последней, невидимо в первой.

В пьесах «Много шума из ничего» и «Отелло» структура жертвоприношения, созданная преследованием злодея в роли козла отпущения, похожа на структуру, созданную преследованием Шейлока в «Венецианском купце». Как только мы начинаем понимать механизм жертвоприношения, жертвенная интерпретация ослабевает, угрожающе предвещая интерпретацию миметическую. Мы можем увидеть это отчетливо, если сравним критическое восприятие «Много шума из ничего» с критическим восприятием «Отелло». Хотя из двух героев Клавдий преступен в меньшей степени, он озадачивает больше, чем Отелло; единственная возможная причина этого заключается в том, что Дон Хуан — гораздо более тонкий злодей, чем зловещий Яго, гораздо менее подходящий на роль жертвы.

Частая критика в адрес «Зимней сказки» делает драматическую функцию шекспировских злодеев еще более очевидной. Традиционные критики всегда находили Леонта одновременно тревожащим и непонятным. Сетуя на «недостаточную мотивировку» его ревности, они находят его неудовлетворительным в качестве героя «серьезной драмы». В действительности он — Отелло без своего Яго, Клавдий без своего Дон Хуана, полное раскрытие правды, все еще частично скрытой в предыдущих пьесах.

Именно Леонт должен был бы стать величайшим символом ревности в театре Шекспира, но мы можем хорошо понять, почему вместо него выбран Отелло. Конечно, он более красочен во всех отношениях, но главная причина кроется в другом. Ревность — это чувство, которое в определенной степени присуще нам всем, и оно должно быть смягчено жертвоприношением. Образ, проецируемый Леонтом, слишком сильный для всеобщего потребления.

Стандартная форма драмы — в