Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

детства не «функционируют» в точности так, как обычно, но почти так же. Поскольку Поликсен почти настолько же зол во второй части пьесы, как Леонт — в первой, плохая взаимность просто отсрочивается, и друзья могут играть привычную им роль в качестве особой иллюстрации и символа человеческого разобщения в его худшем варианте.

В строчках, открывающих пьесу, часто существенных у Шекспира, Камилло дает первое изображение этой дружбы:

Любовь короля Сицилии к богемскому королю безгранична. Они вместе воспитывались в детстве, и тогда возникли корни их дружбы, которая с тех пор пускает все новые ветви. Едва их королевские величества возмужали, их разлучили державные заботы. Но, лишенные возможности встречаться, они поддерживали свою дружбу дарами, письмами и дружескими посольствами. Они и в разлуке оставались неразлучны и на огромном расстоянии продолжали обмениваться горячими рукопожатиями. Разделенные землей и морем, они братски обнимали друг друга, и небо да продлит их любовь.

(I, ii, 21–32)

Мудрый Камилло молится о продолжении этих прекрасных отношений, но его собеседник, второстепенный персонаж по имени Архидам не видит нужды в божественной помощи; дружба должна быть нерушимой:

Я полагаю, в мире нет такой злобы, нет такой материи, чтобы изменить это.{262}

(I, i, 33–34)

«Злоба» есть то, что злодей может сделать, чтобы расстроить гармоничные отношения. «Злоба» означает Дон Хуана в «Много шума из ничего» и Яго в «Отелло». «Материя» относится ко всем якобы рациональным основаниям, которыми друзья, братья, партнеры желали бы оправдать свои ссоры: к страсти, ревности, интересу, престижу, власти — ко всему, что считается достаточным оправданием вражды.

Действительно верно, что ни «злоба», ни какая–либо из этих «материй» не играют никакой роли в этой драме. Все факты, которые Дон Хуан или Яго пытаются скрыть от Клавдия и Отелло, явно и непрерывно выставляются перед Леонтом. Жена Камилло, Паулина, служит делу правды и справедливости с большим упорством и красноречием, чем когда–либо злодей служил обману и злу. Нет никого вокруг Леонта, кто извращенно угождал бы его ревнивой страсти; никого, кто притворялся бы, будто разделяет его ложную убежденность; молчат и робкие придворные, у которых, конечно, нет мужества говорить, как это делает Паулина.

Ни одного сомнительного слова не сорвалось ни с губ Гермионы, ни с губ Поликсена; они не обменялись ни одним двусмысленным взглядом. Оба короля пребывают в мире друг с другом. Их королевства даже не имеют общих границ. Ни один не зарится на владения другого. Ничью злобу, никакую материю обвинить невозможно, однако дружба разрушена. Впервые автор отказывается обеспечить священные жертвы, которые потребны нашему голодному оптимизму, чтобы мы могли сохранять веру в присущую человеку доброту.

Мы больше не видим Архидама; внезапное крушение дружбы должно поколебать его оптимизм до основания, но, вероятно, этого не происходит. Ничто и никогда не потрясает таких людей до основания. Архидамы этого мира — антитрагические персонажи par excellence. Они постоянно сталкиваются с опровержением своих оптимистических пророчеств. Повсюду вокруг них рушатся дружеские отношения; давнишние союзники вступают в войну друг с другом, прочные узы распадаются, влюбленные разлучаются, супруги разводятся — а они остаются невозмутимыми. Они встречают каждую новую катастрофу как неслыханное исключение, как чудо наоборот, которое никогда не повторится и не повлияет на общую картину. Вот событие, говорят они друг другу, которое противоречит естественному порядку вселенной.

Что бы ни случилось, миметическая правда человеческого конфликта никогда не признается. Если дела становятся слишком плохими, люди никогда не колеблются, чтобы изобрести злобу или материю, необходимые для сокрытия этого факта. Театр отражает эту практику, отражает ее и Шекспир, по крайней мере поверхностно, вплоть до «Зимней сказки». Линия Архидама косвенно предупреждает нас, что на этот раз все будет иначе; не будет никакого компромисса с правдой.

Через несколько строк после первого воскрешения в памяти детской дружбы в частном разговоре Гермионы с Поликсеном делается и второе:

Мы были как ягнята–близнецы,

Что на лугу и прыгают, и блеют,

И веселят невинностью невинность,

Не зная зла в сердечной чистоте.

(I, ii, 67–71)

Некогда в детстве они были друзьями, почти братьями, чуть ли не близнецами. Чем менее они различаются, тем лучше. Шекспир сравнивает Поликсена и Леонта не с обычными ягнятами, а с ягнятами–близнецами. И все же они не близнецы, даже не братья; их сходство исключительно миметическое: когда блеет один, другой блеет в ответ. Подобно общему «образцу», представленному в пьесе «Сон в летнюю ночь» Еленой и Гермией, ягнята фигурируют в качестве метафоры неконфликтного мимесиса.

Друзья детства так далеки от действительного греха, как только могут быть два человека; общаясь друг с другом, они лишь «веселят невинностью невинность». И все же, вырастая, они превращаются в хищных волков — и не имеет значения, происходит это одновременно или последовательно. Даже в этих ягнятах — да и как раз особенно в них — потенциал зла огромен и совершенно неразрывен с той невинностью, в которую он уходит корнями.

Эта прозрачная тайна всегда преследовала Шекспира. В самом конце своей драматической карьеры он возобновляет тот самый ход мысли, который мы впервые обнаружили за видимым легкомыслием собеседников в «Двух веронцах». Поликсен говорит:

И если б так могли мы жить всегда,

Чтоб слабый дух не ведал буйства крови,

Мы Богу бы ответили: «Безгрешны!

На нас лежит лишь первородный грех».

(I, ii, 71–75)

Кротость ягнят часто выставляется как аргумент против доктрины первородного греха. Нападая на якобы жестокость этой доктрины, возмущенные филантропы указывают на детскую невинность как на впечатляющее доказательство извращенного мышления богословов. Шекспир явно не мог с этим согласиться.

Если ягнята–близнецы — лучший образ невинности, какой могут найти люди, не видящие, что даже отношения, кажущиеся нам совершенными, уже чреваты бессмысленным конфликтом, то как можно защищать тезис об изначально–природной невинности человека? В глазах автора ягнята — не опровержение первородного греха, а его яркое подтверждение.

Возвышаясь над «злобой» и «материей» более ранних пьес, «Зимняя сказка» приглашает нас к созерцанию духа раздора во всем его ужасе. На этот раз размышление о друзьях детства не растворяется в амбивалентности извращенного желания; оно ведет прямо к доктрине грехопадения. Гермиона, будучи хорошим слушателем, сразу улавливает эту аллюзию:

О, значит, после вы споткнулись оба?

(75–76)

И Поликсен отвечает:

Соблазн пришел, но это было позже,

Светлейшая владычица моя!

А в те незабываемые годы