Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

class="p1">Следовательно, не все проекции обманчивы; если бы они были таковыми, то не было бы вообще никакого знания о желаниях других людей. Шекспир не признает нашего удобного различения между, с одной стороны, проективным и «субъективным» знанием, которое всегда будет ложным, и, с другой стороны, «объективным» знанием, которое может быть «научным» и истинным. Идея бессубъектного бессознательного, которое может быть изучено методически, позволяет Фрейду снова ввести объективное знание через черный ход. То же самое верно в случае с лакановским мифическим различением между тем, что он называет символическим и воображаемым. Шекспира всякое знание о желании проективно.

У нас есть по крайней мере четыре слова или метафоры в этом тексте для миметического знания о миметическом желании. Одно из них — это образ отцовства; другое — идея общения; третье — тема желания, которое может или не может соединяться (cojoin) с другим желанием, идея, которая уже присутствует в co–active art («совместно действующий»){255}, желания отдельного и все же тесно связанного с первым, так как оно порождено им или его зачинателем. Все эти формулы основывают истинное знание о желании на действенном участии познающего в том, что познается. Данный шекспировский текст — это необычайное эссе о самом предмете нашего исследования, «совместном действии (thou co–active art!)», миметическом желании и познании его.

Если совместное производство желаний уже случилось, то партнеры Леонта уже любят друг друга столь же сильно, как и Леонт любит их, и этого невозможно изменить (beyond commission): тот факт, что он — рогоносец, хмурящий брови (cuckoldry; hard'ning of his brows), совпадает с заражением (infection) его ума, с его постоянно возрастающей миметической одержимостью. Леонт правильно предполагает, что он породил чувства Гермионы к Поликсену. Он верно выбирает из двух возможностей, которые наметил. Однако по мере того, как он понимает, что его усилия увенчаны успехом и симпатия между Гермионой и Поликсеном, на вскармливание которой он потратил столько времени, действительно существует, его недоверие к самому себе заставляет его чувствовать себя исключенным из этих отношений; он превращает их в своего рода союз против него самого и в прелюбодейный сговор.

Подобно многим современным интерпретаторам, Леонт ошибается из–за exces de soupcon{256}. Влечение Гермионы к Поликсену — это его собственное дитя, но он не понимает этого. Его неуверенность всегда ведет к наихудшему из возможных с его же точки зрения истолкований, и это ужасное заблуждение неотделимо от его миметической проницательности. Отнюдь не помогая в бедственную минуту, его проницательность лишь ускоряет его падение. Такова судьба многих теоретиков! Узнать, имело ли место подражание, уже достаточно сложно, но даже если наша догадка верна, мы все равно можем ошибаться относительно того, какого именно рода подражание мы обнаружили.

34. THOU CO–ACTIVE ART!{257} Ревность в «Зимней сказке»

Две возможности, определенные в тексте о «ревности» (affection), соответствуют тем двум типам миметических героев, с которыми мы встретились в театре Шекспира. Во–первых, у нас есть большая группа героев — и иногда героинь — чье желание что–то порождает (fellows something): Валентин, Коллатин, четверо влюбленных летней ночи, Орсино, Троил и другие. Благодаря миметическому хвастовству им всегда удается донести свои желания до других людей и тем самым породить опасных соперников, они слишком глупы, чтобы принять тех за свое собственное творение.

Во–вторых, у нас есть маленькая группа тех, чье желание не порождает ничего (fellows nothing) или почти ничего: Клавдий и Отелло. Эти задумчивые, интроспективные герои сильно сомневаются в себе и постоянно принимают верных соратников и друзей за соперников, которые, как они ошибочно полагают, были порождены их чрезмерным аппетитом к миметическому одобрению. Из–за своих стремительных и жестоких контрмер они вызывают катастрофы намного худшие, чем ожидают. Леонт, несомненно, принадлежит к этой второй группе, но что–то в нем характерно для первой, а именно — его отношения с Поликсеном. Два короля — друзья детства того же типа, что и Валентин и Протей, Елена и Гермия, Розалинда и Селия.

Даже если не все члены первой группы — друзья детства, все друзья детства до «Зимней сказки» — члены этой группы. Причина этого очевидна: друзья детства постоянно подражают друг другу и настаивают на том, чтобы подражали им: их желания не могут не порождать ничего. Ни один друг детства, который влюбляется, не может стерпеть равнодушия своего друга к женщине, которую любит. Он делает все возможное, чтобы пробудить желание последнего, но затем осуждает его за попытку нарушить его собственное высшее право владеть объектом. Мы узнаем этот старый механизм, когда слышим ворчливые темные угрозы Леонта человеку — Поликсену, конечно, — который «не устанавливает / Никаких границ между принадлежащим ему и принадлежащим мне»{258} (I, ii, 133–134).

Поскольку он сам ведет себя так же, как всегда ведут себя двойники у Шекспира, Леонт ожидает, что Поликсен сделает то же самое, но Поликсен этого не делает. Вопреки всем прецедентам, ни Поликсен, ни Гермиона не поддаются искушению, которое Леонт ставит на их пути. Миметический сдвиг от любви к ненависти — это односторонний опыт исключительно Леонта, и односторонность делает этот опыт обманчивым.

Примеры неоправданной ревности в пьесах «Много шума из ничего» и «Отелло» не умаляют уникальности «Зимней сказки». В этих двух более ранних пьесах объектом подозрения оказывается не близкий друг или представитель того же ранга, а более высокий или более низкий по отношению к герою чин в самой жесткой из всех иерархий — военной: Дон Педро — начальник Клавдия, Кассио — лейтенант Отелло. В соответствии с миметическим законом это иерархическое различие должно создавать безобидную разновидность миметического желания, внешнее посредничество, и оно действительно ее производит. Дон Педро чувствует кратковремеменное искушение соблазнить Геро для себя, но чувство долга не позволяет ему соперничать с Клавдием. Точно так же Кассио не соперничает с Отелло.

В этих пьесах отсутствие фактического основания для ревности героя подтверждает миметический закон, но «Зимняя сказка» — это нечто иное. Три ее главных героя не разделены социальными и культурными барьерами, которые могут предотвратить внутреннее посредничество. Вероятность последнего усиливается восторженным вмешательством Леонта. После того, как он в течение девяти месяцев вел себя, как «вечный муж» у Достоевского, его внезапный переход к ревности далек от того, чтобы быть абсурдным. Во всех предыдущих пьесах с друзьями детства Леонт легко мог бы позаимствовать роль Пандара; он был бы «успешен» по крайней мере с одним из двух партнеров по треугольнику, а возможно, и с обоими.

Должны ли мы заключить, что Шекспир в этой пьесе отрекается от своей веры в миметический закон, рассматривает его как параноидальный бред умного сумасшедшего, неявно