Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Моя жена была еще ребенком.

И вашей юной прелести не видел

Товарищ игр моих.

(76–80)

До этих последних строк Поликсен делал все хорошо, но сейчас он сбивается с пути: было бы несправедливо обвинять в ссоре миметических двойников женщину просто потому, что она оказалась между ними. Всякий раз, когда миметические двойники ищут временного примирения, они достигают его за ее счет. Она их общий козел отпущения, а не настоящее объяснение.

На этом этапе мы были бы плохими читателями, если бы решили, что Поликсен все еще говорит от имени Шекспира. Тот факт, что какое–либо мнение появляется в произведении писателя и что оно было популярным при его жизни, не обязательно означает, что он это мнение одобрял. Если мы хотим узнать, что на самом деле думал Шекспир, мы должны дождаться ответа Гермионы Поликсену:

Остановитесь!

Не то меня и вашу королеву

Вы в дьяволы сейчас произведете.

(80–82)

Слово «дьявол», diabolos, означает не какое–то инертное препятствие, а камень преткновения из Закона и Пророков, skandalon Евангелий, препятствие, которое очаровывает нас тем больше, чем больше мы продолжаем мучительно сталкиваться с ним, — с этим перекрещиванием соперничающих желаний. Персонаж, иллюстрирующий данный феномен в нашей пьесе, — это, очевидно, Леонт, а позже Поликсен; Гермиона не может быть этим персонажем.

В финале летней ночи Ипполита произносит всего несколько слов в ответ Тезею. В своем собственном ответе Поликсену Гермиона произносит слов еще меньше, но в своем контексте они столь же решающие, что и слова Ипполиты в «Сне в летнюю ночь» (см. главу 7). Снова женщина права, а мужчина неправ. Женщина — предпочтительный проводник правды у Шекспира.

Гермиона выступает не против библейской идеи грехопадения, а против той интерпретации, которая сильно искажает текст Книги Бытия, заранее препятствуя проявлению его миметического смысла. Несомненно, Ева согрешила первой, но ее хронологическое первенство не делает ее настоящим началом. Точно так же, как она послушала змея, Адам слушает Еву. Она для него то же, что для нее змей: миметический посредник. Два человека стали продолжением змея, и место, соответствующее каждому из них в миметической цепочке, которая как бы продолжает змеиные кольца, не делает одного более или менее виновным, нежели другого. Желание Евы никоим образом не отличается от желания Адама, оно не более и не менее миметично.

В своем ответе на вопрос Бога Адам обвиняет во всем Еву; и с тех пор Адам всегда повторяет это обвинение, вопреки библейскому тексту, который, будучи далек от потворства трусливому уклонению Адама от ответственности, явно рассматривает это как продолжение и усиление первородного греха. Нет никакого довода в Библии для того, чтобы счесть Еву главным виновником грехопадения. Только с самой узкой точки зрения — с вечно немиметической точки зрения Адама — хронологическое первенство Евы может быть превращено в жертвенное смягчение последствий Адамова греха. С самого начала Адам пытался превратить незначительный момент в общую идею всего этого нарратива. От Адама мы унаследовали и желание искать козла отпущения, и дальнейший аппетит к его преследованию.

Это типично для современной интеллектуальной ситуации. Вместо того, чтобы вернуться к библейскому источнику и читать его без предубеждений, многие современные феминистки все еще покорно принимают Адамову интерпретацию падения и обвиняют Книгу Бытия в гендерной дискриминации, которую она в действительности клеймит. Антифеминистская предвзятость так укоренилась, что побеждает самих феминисток. К счастью, некоторые весьма проницательные читатели Книги Бытия, чьей блестящей интуиции я сейчас следую, обнаружили в этом тексте бесценную модель миметической интерпретации, чем этот текст и является на самом деле. [263]

Повторяю, спор Поликсена и Гермионы — это не нападки на идею первородного греха, а косвенное опровержение той интерпретации, которая лишает эту идею реального содержания и превращает ее в еще один рецепт поиска козла отпущения — за счет женщины. Это искажение парадоксально и позорно иллюстрирует то, как библейские идеи искажаются до своих противоположностей. Действительная идея первородного греха состоит в том, что все люди одинаково виновны в миметическом желании и поисках козла отпущения. Хотя Шекспир не говорит об этом прямо, «ягнята–близнецы» и их зловещая трансформация неизбежно указывают на более точный архетип для первородного греха, чем преследование (victimization) Евы.

Отвергнув точку зрения Поликсена, Гермиона не предлагает свое собственное видение первородного греха, да ей это и не нужно. За нее это делает акцент Поликсена на «ягнятах–близнецах» и вся драма в целом. Мне кажется, что всякий раз, когда Шекспир думает о первородном грехе, он имеет в виду друзей детства и братьев. В «Гамлете» он отсылает к библейской истории Каина и Авеля: Клавдий справедливо считает, что его собственный грех есть грех par excellence «на мне печать древнейшего проклятья: убийство брата» (III, iii, 37–38). «Зимняя сказка» предлагает то же определение. Не случайно в Книге Бытия Каин и Авель сразу же следуют за Адамом и Евой. Две истории определяют весь миметический процесс в двух словах.

Сосредоточенность на первородном грехе и отказ от «злобы» и «материи» суть два аспекта одного и того же видения. Но прежде чем грех может быть признан тем самым первородным грехом, что изображен в Книге Бытия, он должен быть очищен от искажения, против которого Гермиона справедливо протестует в тот самый момент, когда она становится его жертвой. Гермиона не дьявол, но к ней относятся именно так, сперва в словах Поликсена, затем — в деяниях Леонта. Спор Поликсена и Гермионы — это религиознофилософская квинтэссенция «Зимней сказки» в целом, его духовная mise–en–abime{264}.

Искажение Поликсеном роли женщины оказывается пророческим не только в отношении несправедливости Леонта к Гермионе, но и в отношении его собственной несправедливости к Утрате во второй части пьесы. Леонт и Поликсен во многом схожи; один другого стоит — и в большей мере, чем они сами это осознают.

В течение многих лет миметический принцип очаровывал Шекспира как источник сложных структурных моделей и парадоксальных инверсий. В комедиях он изображал их блестяще и энергично. Затем постепенно, в поздних трагедиях, он потерял интерес к механике миметического соперничества и больше фокусировался на его этических и человеческих последствиях, на ненужных страданиях, которые приносит это безумие.

Поздние пьесы, особенно романтические драмы, как правило, имеют тенденцию вращаться вокруг несправедливо преследуемых женщин, часто вокруг молодой и старой женщины, дочери и матери. Наблюдая за этим, некоторые критики создали прекрасный повод для экзистенциального резонанса этой темы, даже для определенного чувства вины. В отличие от подавляющего большинства предыдущих шекспировских героинь, эти жертвы свободны от миметической испорченности,