Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

еще убежденный в своей неудаче. Отсюда его печаль, когда Поликсен объявляет о своем отъезде, и его раздражение из–за кажущегося безразличия Гермионы. Затем, вдруг услышав в словах жены эхо своих собственных слов, этот ужасно неуверенный человек полностью изменил свое мнение. Он решил, что его усилия были, в конце концов, успешными, слишком успешными. Его оценка собственного влияния сместилась от одной крайности к другой.

Гермиона заставила Поликсена понять, насколько важно не для нее, а для ее мужа, чтобы его друг остался подольше, и Поликсен покорился ее просьбе. Леонт воспринимает очень хорошо эту готовность исполнять его малейшие желания, это стремление как Гермионы, так и Поликсена превратиться в точные копии его самого.

Леонт использовал свою жену как некую посредницу в своих отношениях с Поликсеном. Размышляя об этом факте, он видит себя миметической моделью, совершенно отличной от той, какой он хотел быть, невольным Пандаром, толкающим свою жену в объятья своего друга и толкающим своего друга в объятья своей жены.

В течение долгих девяти месяцев, полагает Леонт, он был lе соси magnifique{250}, и он один не знал этого. Все должны смеяться над ним за его спиной. Когда Камилло отказывается верить в вероломство Гермионы, Леонт заключает, что он тоже, должно быть, участник заговора: «И подлый раб Камилло помогал им» (II, i, 46). Король обвиняет своего советника в упорном исполнении той роли, которую он, самодовольный супруг, миметически пригласил его сыграть, сам исполняя ее перед ним.

Значение всего этого впервые формулирует надежный Камилло, советник и конфидент Леонта, человек, лучше всех знающий намерения своего господина. Говоря с испуганным Поликсеном, он резюмирует наваждение Леонта в восьми словах:

Не thinks, nay, with all confidence he swears,

As he had seen’t, or been an instrument

To vice you to’t, that you have touch’d his queen

Forbiddenly.{251}

(414–417; курсив мой)

Леонт никогда не выражал это так многословно: «Я сам вырастил желание прелюбодейства в сердце моей жены и моего друга», — и благоразумный Камилло представляет свой диагноз как предварительный, но он не гипотетичен ни в малейшей степени; он полностью подтвержден как Леонтом в конце этой сцены, так и Гермионой в начале третьего акта, когда она защищает себя от несправедливых обвинений мужа.

Займемся сначала Гермионой. То, что она говорит, полностью правда и полностью ее реабилитирует, но это также выявляет элемент проницательности в ревности Леонта, ключевой момент, которого критики никогда не видят:

Могу лишь в том сознаться, что была

Радушною, любезною хозяйкой,

Что мной любим был царственный наш гость

Лишь в меру дружбы и гостеприимства,

Как мне, супруге вашей, подобало.

Да, государь, я так его любила,

Как вы мне приказали, но не больше.

Когда б я отнеслась к нему иначе,

Вы были б вправе называть меня

И непослушной, и неблагодарной

По отношенью к вам и к Поликсену,

Который другом стал вам с детских лет,

С тех пор как говорить вы научились.

(III, ii, 61–71, курсив мой)

Привязанность Гермионы к Поликсену подлинная, говорит она, и она создана ее мужем; Леонт приказал, чтобы она подражала его замечательной дружбе со спутником его детства, и она охотно повинуется. Она восприняла этот приказ не столько непосредственно, сколько под влиянием поведения Леонта после объявления Поликсеном своего отъезда, когда Леонт почувствовал, что его лично ранило безразличие его жены — или то, что он истолковал как ее безразличие.

Гермиона подтверждает, что ее муж поистине был ее миметическим образцом в ее обращении с Поликсеном. Леонт открыл что–то реально существующее, но он неверно истолковывает эту реальность, совершенно невинную и совсем не такую, какой он ее представляет. Гипермиметический Леонт помещает свою жену в классический double bind{252}. Что бы она ни делала, в его глазах она все делает неправильно: если она остается благоразумно отчужденной, то кажется бесчувственной; если она выказывает симпатию к Поликсену, то обвиняется в прелюбодеянии.

Леонт — величайший знаток миметического желания; он рассматривает себя как неправильный миметический образец не только для Гермионы и Поликсена, но и для Камилло. Психология у него хромает, но причины этого сложнее и тоньше, нежели те, которые находят обычно. Леонта нельзя проигнорировать, словно глупца или сумасшедшего.

Знаменитый монолог Леонта о ревности{253} часто представляют как самый неясный текст во всем шекспировском творчестве. В свете того, что мы только что обнаружили, эта неясность исчезает:

О ревность, как впиваешься ты в сердце!

Немыслимое делаешь возможным

И явью — сон. Откуда власть твоя?

Мелькнувший призрак одеваешь плотью -

И человек погублен. И ничто,

Преобразившись в нечто, существует,

И мозг отравлен, ум ожесточен.

(I, ii, 138–146)

Для Леонта столь же естественно размышлять над нашей способностью проникать в истинные чувства других людей, как для ревнивого повествователя в «В поисках утраченного времени» Пруста. Монолог Леонта выглядит несколько хаотичным, но это отражает хаотическое состояние его ума, так что несколько хаотическая форма имеет драматический смысл. В этом тексте точно воспроизведены собственные миметические взгляды Шекспира, и — если исходить из них — все, что говорит Леонт, совершенно логично.

Некоторые комментаторы считают, что слово affection относится к Леонту и его ревности, другие — что оно означает предполагаемое влечение Гермионы к Поликсену, и наоборот. С точки зрения Леонта, эти три желания, копирующие друг друга, одинаковы. Вместо того, чтобы выбирать между двумя интерпретациями, как если бы они были несовместимыми, нам следует объединить их. Affection неотделимо от infection, оно означает миметическое желание во всех его модальностях.

Для Шекспира само собой разумеется, что мы не только не понимаем, но и понимаем других людей, проецируя на них наши собственные чувства. В «Двенадцатой ночи», например, Орсино толкует желание Оливии, основываясь только на своем собственном (глава 13). И в речи Леонта{254} проективная природа всех попыток понять чужие желания принимается как должное. Если желание ничего не порождает (fellows nothing), если оно не воспроизводит себя миметически, то субъективный образ, который оно проецирует, не имеет объективного аналога; мы думаем, что понимаем что–то вне себя, когда на самом деле мы ничего не понимаем, кроме фантомов. Либо желание не производит никакого реального знания, потому что не имеет миметического продукта, либо оно производит желаемое знание, потому что оно уже произвело объект этого знания.