Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Как у меня?

(II, ii, 551–562)

Другой привлекающий внимание Гамлета пример связан с армией Фортинбраса, направляющейся в Польшу. Объект войны — ничего не стоящий участок земли. Тысячи людей должны рисковать своими жизнями:

… а дело

Не стоит выеденного яйца.

Но тот–то и велик, кто без причины

Не ступит шага, если ж в деле честь,

Подымет спор из–за пучка соломы.

(IV, iv, 53–56)

Сцена столь же смешна, сколь и зловеща. Она не впечатлила бы Гамлета так сильно, если бы герой действительно верил в особую важность и неотложность своего дела. Его слова постоянно выдают его и здесь, как и в сцене с его матерью. Мотивация мести с его стороны выглядит не более убедительно, чем мотивация актера на сцене. Он, Гамлет, тоже должен быть тем «великим, кто без причины не ступит шага», он тоже должен поставить все на карту даже ради «выеденного яйца».

Очевидно, эффект сцены с армией имеет причиной, по крайней мере частично, большую численность вовлеченных в эту сцену людей и почти бесконечное умножение образца, который не может не увеличивать в колоссальной степени свою миметическую притягательность. Шекспир — слишком большой мастер эффектов толпы, чтобы не помнить в этот момент о кумулятивном характере миметических образцов. Чтобы разжечь энтузиазм для войны против Клавдия, требуется такое же иррациональное заражение, как и на войне против Польши. Тип миметического подстрекательства, из которого Гамлет извлекает выгоду в этот момент, имеет много общего с тем видом спектакля, который правительства никогда не откажутся устроить для своих граждан, если решат, что пора начинать войну: такой спектакль — воодушевляющий военный парад.

Но, в конце концов, не актер и не армия Фортинбраса, а, я уверен, именно Лаэрт побуждает Гамлета к действию. Лаэрт дает наиболее убедительный спектакль не потому, что он обеспечивает «лучший» образец, а потому, что его ситуация параллельна гамлетовской. Поскольку он ровня Гамлету, по крайней мере на тот момент, его страстная позиция создает наиболее мощный вызов. В таких обстоятельствах даже самое апатичное человеческое чувство соперничества может так вырасти, что катастрофа, которой требует месть, может, наконец, быть достигнутой.

Простоватый и не особенно склонный к рефлексии Лаэрт может крикнуть Клавдию: «дай мне моего отца», а затем прыгнуть в могилу сестры в дикой демонстрации горя. Как отменный джентльмен или превосходный актер, он может совершать с максимальной искренностью любые действия, которых требует его социальное положение, даже если они противоречат одно другому. В один момент он может оплакивать бесполезную смерть человеческого бытия, а в следующий — бессмысленно убить дюжину людей, если ему скажут, что на карту поставлена его честь. Смерть его отца или сестры менее шокируют его, чем отсутствие пышности на их похоронах. При отпевании Офелии Гамлет то и дело просит священника о «добавлении из службы». Лаэрт — формалист и, читая трагедию, частью которой он сам является, очень похож на формалистов всех мастей. Он не ставит под сомнение справедливость мести. Он не ставит под сомнение литературный жанр. Он не ставит под сомнение связь между местью и трауром. Для него Эти критические вопросы не существенны; они вообще не приходят ему в голову. Так же точно большинству критиков никогда не приходит в голову, что Шекспир — единственный автор, который смог поставить под сомнение справедливость мести.

Гамлет видит прыжок Лаэрта в могилу Офелии, и это производит на него электризующий эффект. Рефлектирующее настроение разговора с Горацио пролагает путь дикой имитации театральному трауру соперника. В этот момент он, очевидно, решает, что и он должен действовать в соответствии с требованиями общества, что, иными словами, он должен стать еще одним Лаэртом. Он тоже в конечном счете должен прыгнуть в могилу кого–то уже умершего, хотя сам готовит могилы тем, кто еще жив:

Я знать хочу, на что бы ты решился?

Рыдал? Рвал платье? Дрался? Голодал?

Пил уксус? Крокодилов ел? Все это

Могу и я. Ты слезы лить пришел?

В могилу прыгать, мне на посмеянье?

Живьем зарытым быть? Могу и я.

Ты думал глоткой взять! Могу и я.

(V, i, 274–283)

Для достижения цели мести Гамлет должен войти в круг миметического желания и соперничества; это то, чего он не мог достичь до сих пор, но здесь, благодаря Лаэрту, он наконец–то достигает истерического шага «бледной и бескровной имитации», которая утверждает последнюю стадию онтологического упадка, так часто описываемую Шекспиром в других местах, в «Троиле и Крессиде», конечно же, равно как и в «Сне в летнюю ночь».

Эти слова являются кристально–ясным выражением миметического неистовства, которое ведет к жертвоприношению. Когда мы слышим их, мы должны знать, что развязка близка. Недвусмысленность этого пассажа, в самом деле, комична и имеет решающее значение для понимания всей пьесы, следуя после всех сцен, которые мы уже прочитали, и подтверждая их роль в качестве сцен все еще нерешительного миметического подстрекательства.

Шекспир может вложить эти неправдоподобные строки в уста Гамлета без ущерба для драматического правдоподобия того, что произойдет дальше. Вслед за Гертрудой, зрители будут приписывать вспышку «безумию»:

Не обращайте на него вниманья.

Когда пройдет припадок, он опять

Придет в себя и станет тих, как голубь.

(284–288)

Немного позднее сам Гамлет, теперь спокойно решивший убить Клавдия, выскажется о своей недавней вспышке более знаменательным образом:

Прошу прощенья, сэр. Я был не прав.

Но вы как дворянин меня простите.

Собравшиеся знают, да и вам

Могли сказать, в каком подчас затменье

Мое сознанье. Все, чем мог задеть

Я ваши чувства, честь и положенье,

Прошу поверить, сделала болезнь.

Ответственен ли Гамлет? Нет, не Гамлет.

Раз Гамлет невменяем и нанес

Лаэрту оскорбленье, оскорбленье

Нанес не Гамлет. Гамлет — ни при чем.

Кто ж этому виной? Его безумье.

А если так, то Гамлет сам истец

И Гамлетов недуг — его обидчик.

(V, ii, 75–80)

Как все жертвы миметического внушения, Гамлет меняет подлинную иерархию между другими и собой. Он должен сказать: «в образе его дела я вижу портрет себя». Это правильная формула, очевидно, для всех спектаклей, повлиявших на Гамлета. Слезы актера и воинственное выступление Фортинбраса уже были представлены как миметические образцы. Для понимания, что Лаэрт тоже действует как образец, существенны две последние строчки. Хладнокровная