Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Весь остров показал и все угодья:

И пастбища, и соляные ямы,

И родники…

(I, ii, 337–338)

В те дни Калибан был единственным компаньоном Просперо и его преданным слугой. Эти отношения параллельны более поздним отношениям с Ариэлем, но выглядят более нежными:

Сперва со мной ты ласков был и добр,

Ты вкусным угощал меня напитком,

Ты научил меня, как называть

И яркое и бледное светила,

Которые нам светят днем и ночью…

(I, ii, 332–336)

Калибан любил свой остров и знал его настолько хорошо, что каждого, кто не знал этого острова, например — Просперо, он мог научить множеству вещей, не произнеся ни одного вразумительного слова. В благодарность за эту службу Просперо наделил своего дружелюбного монстра даром речи.

Это тесное сотрудничество Калибана и Просперо не имеет отношения к тому, что на самом деле происходит во время спектакля. Оно по смыслу относится лишь к прошлому. Но этому прошлому автор явно придает большое значение; тема Просперо, обучающего Калибана говорить, повторяется и усиливается самим Просперо:

Ты гнусный раб, в пороках закосневший!

Из жалости я на себя взял труд

Тебя учить. Невежественный, дикий,

Ты выразить не мог своих желаний

И лишь мычал, как зверь. Я научил

Тебя словам, дал знание вещей.

Но не могло ученье переделать

Твоей животной, низменной природы.

(351–358)

Когда Шекспир писал эти строки, он явно имел в виду что–то выходящее за пределы буквального смысла. Несмотря на все свое физическое и моральное уродство, Калибан — подлинный поэт; критики никогда не упускают из виду, что именно ему принадлежат некоторые из самых прекрасных строк в пьесе:

Ты не пугайся: остров полон звуков —

И шелеста, и шепота, и пенья;

Они приятны, нет от них вреда.

Бывает, словно сотни инструментов

Звенят в моих ушах; а то бывает,

Что голоса я слышу, пробуждаясь,

И засыпаю вновь под это пенье.

(III, ii, 135–140)

Калибан символизирует поэтическое чувство неученого человека, поэзию до языка, бесформенную, аморальную, даже имморальную, поэтому опасную и, возможно, предосудительную, но тем не менее настоящую. Просперо, обучающий Калибана говорить, — это сам Шекспир, преображающий в настоящие стихи и пьесы пока еще невербальное поэтическое вдохновение, которым он обязан Калибану. Чудовище образно воплощает тот литературный стиль, который не одобряется поздним Шекспиром, хотя и признается им как сыгравший решающую роль в его творческом восхождении.

Калибан символизирует ту часть произведений Шекспира, которая, будучи полна чудовищ, сама по себе может рассматриваться как несколько чудовищная. Шекспир не отрицает поэтического качества своих прежних произведений, однако обнаруживает в них принцип беспорядка, горечи, насилия и моральной путаницы, ретроспективно осуждаемый им как нечто «чудовищное». Аллегория была бы очевидной, если бы мы по ошибке не приняли Калибана за чудовище девятнадцатого века наподобие Франкенштейна или, в лучшем случае, за Квазимодо Виктора Гюго, горбуна из собора Нотр–Дам. Наша неосведомленность о мифических монстрах превращает Калибана в простого урода.

Важно, что в своем первом проявлении в качестве монстра Калибан выступает не сам по себе, но и как кто–то еще; он объединен со Стефано. Оба они съежились под чем–то наподобие одеяла. Когда пьяный Тринкуло натыкается на эту причудливую груду, он принимает ее за единое чудовищное существо, частью которого он сам стремится стать, поскольку в возбуждении начинает его исследовать.

В связи со «Сном в летнюю ночь» мы определили мифическое чудовище как смешение существ или их частей, которые в разгаре какого–то жертвенного кризиса, похоже, теряют свои отличительные признаки. Именно это мы видим здесь. Калибан — это одновременно и продукт некоего процесса, мифический монстр, и сам процесс, который его производит, — т. е., конечно же, наш миметический процесс. Мы можем увидеть это сразу, как только в игру вступают межличностные отношения. Калибан настолько впечатлен вином, которое предлагает Тринкуло, что просит этого бедного пьяницу быть его богом:

Этот — добрый бог.

В его руках божественный напиток.

Я на колени стану перед ним.

Пойдем, я покажу тебе весь остров.

………………………………………………………………

Я буду ноги целовать тебе.

Прошу, будь моим богом!

(II, ii, 117–118, 148–149)

Идолопоклонническая склонность Калибана важнее, чем его физическое состояние; первое может объяснить второе, тогда как обратное неверно. Калибан — чудовище, потому что он поклоняется Тринкуло, а не наоборот. Мы можем понять это тотчас же, если вспомним «летнюю ночь». Калибан говорит о Тринкуло точно так же, как Елена говорит о Гермии и Деметрии. Утверждать, что Елена боготворит друзей, потому что она ужасное чудовище, было бы смешно. Елена чувствует себя ужасным чудовищем, потому что она глупо поклоняется простым человеческим существам.

Идолопоклонническое желание — это не беспричинно комический штрих, который можно было бы убрать из пьесы, не меняя ее природы. Если мы отделим чудовище от его миметического кризиса, оно перестанет быть чудовищем. Вино Тринкуло — это объект в треугольнике, в котором сам Тринкуло и Калибан занимают другие углы. Это вино соответствует Эроту с четырьмя любовниками или театральным перевоплощениям у ремесленников.

Поскольку он выбирает Тринкуло своим посредником, Калибан делает ему то же предложение, что и ранее Просперо; он хочет показать своему новому богу свой прекрасный остров. Когда миметическая болезнь усиливается, ее жертвы стремятся все быстрее и быстрее обмениваться посредниками. По мере того, как эти замены множатся, усиливается их дестабилизирующий эффект, приводя к неистовому смешению, которое производит чудовищ. За отказ от поклонения Просперо Калибан заслуживал бы наших аплодисментов, если бы он сразу не обратился к еще менее божественному Тринкуло.

Когда Калибан обнаруживает, какое Тринкуло презренное существо, он понимает свою ошибку; у него вспыхивает прозрение, что типично для всех гипермиметических персонажей, когда рушится священный престиж их былого кумира:

Тройной осел!

Дрянного пьяницу считал я богом!

Я дураку тупому поклонялся!

(V, i, 295–297)

Из этого не следует делать вывод, что Калибан действительно усвоил свой урок и что он никогда не впадет в идолопоклонство. Калибан воплощает в себе парадоксальную комбинацию слепоты и прозрения, которая характеризует нижние области конфликтного мимесиса. Иногда он кажется таким глупым, что мы сомневаемся в его человечности; в других случаях он кажется более умным, чем