Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Калибан желает свободы только для того, чтобы снова растрачивать ее на новых посредников. Подобно тому, как Гермия громко протестует против тирании своего отца, он может выбирать только глазами другого.

Просперо вызволил Ариэля из сосны, чтобы эксплуатировать его литературный талант, но принудительный труд претит независимому нраву этого духа. Этим, я думаю, Шекспир дает понять, что находит ограничения своей литературной карьеры все более и более непереносимыми. Ариэль желает реальной свободы, свободы от всякого миметического порабощения. Революция, символизируемая переходом к Ариэлю, напоминает обращение Леонта. Сказать, что «Буря» подхватывает историю своего создателя там, где прерывается «Зимняя сказка», было бы упрощением, но упрощением полезным, поскольку оно помогает расположить обе пьесы в соотнесенности одна с другой.

Переход Просперо от Калибана к Ариэлю не делает его «обращенным» в смысле Леонта. Мы могли бы назвать его «исправившимся», но должны немедленно добавить, что он менее исправился, чем думает. Он искренне любит свою дочь, но он напыщен, самодоволен, авторитарен и очень театрален. Все эти недостатки указывают на что–то в его прошлом, на большое зло, причиненное ему, чего он не может забыть.

Когда Шекспир писал «Бурю», он не бросал ретроспективно тень на «подлинность» обращения Леонта, а просто подготавливал почву для иронического взгляда на самого себя. Решающая сцена — та, в которой Просперо объясняет Миранде, почему он, законный, «воистину миланский герцог», должен быть изолирован на одиноком острове, где нет никого, кроме его дочери. Его возмездие — это его младший брат Антонио. Два единокровных брата были, конечно, большими друзьями, но их дружба закончилась, когда у Просперо появилась плохая идея пригласить Антонио занять его место на троне на какое–то время. Злодей почувствовал себя в этой роли, как рыба в воде:

Брат, опьяненный герцогскою властью,

Могуществом, богатством, и почетом,

И всеми атрибутами величья,

Которые ему я предоставил,

Как своему наместнику, решил,

Что он воистину миланский герцог…

(I, ii, 102–109)

Если бы Просперо сознательно планировал превратить потенциального конкурента в настоящего, он не смог бы сделать это более ловко, чем он сделал:

Я разбудил в своем коварном брате

То зло, которое дремало в нем.

Как, балуя, отец ребенка губит,

Так в нем мое безмерное доверье

Взрастило вероломство без границ.

(I, ii,, 89–97)

Просперо извращенно разжигал это братское стремление к своему герцогскому бытию. Тем не менее он изображает себя наивной жертвой, идеалистом, который интересуется исключительно книгами, совершенно чужд страсти, которую он страстно препарирует.

Наш долгий опыт немедленно распознает еще одного гипермиметического героя, еще одного одержимого Валентина, который дразнит другого, но не женщиной, а герцогством. И как только он потерял его, то тут же страстно возжелал его вернуть. Все в этом портрете комично работает на изображаемый характер. Его выдает риторическая пышность: «и брат родной / Порой врагом бывает вероломным! … Скажи–ка, Не извергли? И это брат родной!» (I, ii, 67–68, 117–118). В самом деле? Какой еще другой тип брата когда–либо изображал Шекспир? Должно быть, между ними двумя больше симметрии, чем Просперо готов признать.

Какая симметрия может быть между безжалостным человеком действия и бессильным интеллектуалом на необитаемом острове? Симметрия всех мстительных двойников, конечно же. Тот факт, что у одного есть реальное оружие в его арсенале, а у другого — одни лишь слова, не составляет радикальной разницы. Слова могут быть более смертоносными, чем оружие, и Просперо — это человек с множеством слов: у него есть слова для Миранды, слова для публики, у него целая лавина мстительных слов. С тех пор как Просперо и его дочь одни на своем острове, ее голос равнозначен всеобщему одобрению. Этот второй Лир настоящий, по сути дела, litterateur{281}.

Что это за буря, которую Просперо вызывает и прекращает по своему желанию и от которой не исходит ни малейшего вреда? Это ипе tempete sous ип crаne{282}, как сказал бы Виктор Гюго, — собственная буря Просперо, работа (не)чистого воображения, пьеса, которую мы смотрим. Эта буря имеет только один эффект; она подчиняет себе всех врагов Просперо, собирая их в одном месте, где все его желания немедленно исполняются, на его острове, в несуществующем мире литературного творчества. Это то, что каждый писатель может делать по своему желанию, — превращать своих врагов в персонажей своей собственной фантазии, где он может обращаться с ними так, как посчитает нужным. Фантомная природа мести Просперо становится ясной в конце пьесы, в отсутствии развязки. Антонио никогда не смирится перед своим братом; литературная месть Просперо исчезает, как дым.

Большинство писателей продолжают писать, чтобы удовлетворить то самое желание, которое они осуждают всю свою жизнь. Их житейское бессилие убеждает их в своей безупречной добродетели. Пьеса — воображаемое поле битвы, на котором драматург берет тот реванш, которого «реальная жизнь» ему не обеспечила.

Власть Просперо над реальными человеческими существами не совпадает с его литературной властью. Когда он видит Фердинанда и Миранду влюбленными, он восклицает, что «это работает», имея в виду свою «магию». Просперо видит самого себя единственным создателем этой любви, как и всего остального в его пьесе; это, несомненно, так, но лишь постольку, поскольку это его пьеса. По отношению к реальным человеческим существам, каковыми являются также Миранда и Фердинанд, Просперо оказывается бессильным стариком.

Мы можем понять это по его неумелому, но трогательному маневру, цель которого — защитить Миранду от страданий, причиняемых непостоянным любовником. Видя, что это любовь с первого взгляда, миметический эксперт в нем обеспокоен:

Они

Друг другом очарованы. Но должно

Препятствия создать для их любви,

Чтоб легкостью ее не обесценить.

(I, ii, 451–453)

Поскольку Миранда слишком невинна, чтобы преподать Фердинанду урок–другой, ее отец, как обычно, берет дело в свои руки. На протяжении большей части пьесы Фердинанд будет перетаскивать бревна «после жестокого предписания» своего будущего свекра.

За этим суровым испытанием мы, миметические эксперты, узнаем направление мышления Просперо. Он знает, что усилению новорожденного желания препятствуют непреодолимые — конечно же, миметические — препятствия. В их отсутствие должны быть найдены их заменители, и у Просперо появляется блестящая идея с бревнами. Когда мы слышим разговор влюбленных друг с другом на том же самом языке, на каком Калибан просит Тринкуло быть его богом, мы сомневаемся, что этот метод излечит неверность, но что делать отцу?

«Буря» первой сцены первого акта — это не природное явление, а абсурдная битва за власть на корабле, предположительно выведенном