Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

из строя бурей. В любое время и особенно в чрезвычайных ситуациях на корабле должна быть установлена субординация, но на этом конкретном корабле все законные полномочия подрываются непослушными пассажирами, и все они — аристократы, включая герцога и короля. Вместо того чтобы каждая иерархия занималась своим делом, две группы миметически соперничают ради господства над своим маленьким королевством, которое в результате все быстрее и быстрее тонет. Поскольку обе иерархии растворяются в борьбе двойников, они ускоряют катастрофу, которую их упорядоченное сотрудничество могло бы предотвратить.

Это опять–таки «волшебство Различия», насильственная обезразличенность миметического кризиса, контекст всех без исключения шекспировских пьес. Это буря, бушующая среди человеческих существ. Чтобы вызвать ее, не требуется никакая метеорологическая буря; магия Просперо не имеет значения.

Происходит ли эта буря только в воображении Просперо, как мы сначала предположили, или в реальном мире, как мы предполагаем сейчас? Гениальность этой пьесы в том, что оба ответа правильны. С учетом постулата Шекспира о миметическом цикле, воображение Просперо может быть всем и ничем в одно и то же время или почти ничем, лишь небольшим преувеличением здесь и там. Великое изобретение писателя не обязательно должно совпадать с реальным миром, чтобы оба они были в основном одинаковыми. Писательская «магия» сделана из той же субстанции, что и реальный мир, который всегда может дать то, что необходимо для продолжения его не столь веселого миметического курса. Как бы он ни был истеричен, гипермиметический автор видит что–то, что действительно существует, то, чего более опытные наблюдатели никогда не замечают.

Примером может служить брат Просперо, Антонио, который даже хуже, чем его изобразил Просперо. В первой сцене второго акта мы видим, как он вместе с Себастьяном замышляет убийство двух мужчин, спящих перед ними, брата Себастьяна Алонзо, неаполитанского короля, и Гонзало, старого советника:

Себастьян: Ведь помнится, и сам ты брата сверг,

Чтоб овладеть Миланом.

Антонио: Ну и что же?

Мне герцогская мантия к лицу,

А слуги Просперо, которым прежде

Я ровней был, все нынче служат мне.

Вот на земле лежит твой брат; но, спящий

Или мертвец, — он то же, что земля.

Достаточно трех дюймов этой стали —

И не проснется он; ты ж в это время

Проткнешь благоразумного святошу,

Чтоб он не вздумал нам читать мораль.

А остальные — те любую новость

Проглотят, словно кошки молоко,

И нашим песням станут подпевать.

Себастьян: Сподвижник мой! Возьму с тебя пример!

Что сделал ты в Милане, то свершу я

В Неаполе.

(II, i, 270–292)

Как все миметически зависимые люди, Антонио распространяет свое евангелие повсюду, пытаясь внушить Себастьяну более преступную версию того самого желания, которое внушил ему Просперо. Он хочет, чтобы Себастьян стал абсолютным правителем Неаполя таким же образом, каким он сам стал абсолютным правителем Милана. Эта сцена, с ее зеркалами и миметическими трюками en abiте{283}, настолько знакома нам, что я оставляю своим читателям удовольствие самим ее проанализировать.

В «Буре» представлены все наиболее существенные шекспировские темы: миметический соблазн, жертвенный кризис, мистифицированный дискурс миметического соперничества, чудовищные двойники и так далее, но они не связаны друг с другом и не являются подлинно драматическими. Они похожи больше на серию аллюзий на предыдущие пьесы, на изысканные виньетки утонченной самопародии.

Подразумевая, что он сам принадлежит к миметической системе отношений, которую его пьесы так часто иллюстрируют, Шекспир подрывает и не подрывает эпистемологическую основу своего видения. Поместить самого наблюдателя в центр значит сделать картину полной. С каждой романтической драмой, как мы обнаружили, вопрос о собственном участии автора становился все более настоятельным; теперь, в «Буре», это самый настоятельный вопрос. Шекспир всегда улавливал цикличность желания, но в комедиях и трагедиях он видел ее прежде всего во внешнем мире, как нечто характерное для других, для людей, которых он создавал. Когда цикл замкнется на нем самом, он сможет сказать вместе с Макбетом: «Ты в кубок яду льешь, а справедливость / Подносит этот яд к твоим губам» (I, vii, 10–12).

В данном случае, однако, замыкание этого цикла есть нечто такое, чего следует искренне желать, единственно реальная победа Просперо, его триумф над самим собой. Как ранее Леонт, Просперо / Шекспир в конце концов побеждает свое желание мщения:

Хотя обижен ими я жестоко,

Но благородный разум гасит гнев

И милосердие сильнее мести.

Единственная цель моя была

Их привести к раскаянью. Я больше

К ним не питаю зла.

(V, I, 25–30)

Вернемся на минуту назад, к великой сцене Просперо и Миранды (I, ii). Несмотря на многие свои предупреждения, восклицания и призывы к бдительности, великий волшебник не может добиться внимания дочери: «Внимай моим речам…. Ты слушаешь меня? … Ты слушаешь, Миранда? … Но слушай дальше…. Садись и слушай: все сейчас узнаешь». Миранда пытается понять одержимость Просперо, но чувствует себя все более вялой и сонливой. В своем стремлении казаться заинтересованной она выпаливает все, что приходит ей в голову. Она не пытается привести в замешательство своего дорогого отца, но тем не менее она делает именно это; ее вопросы обнаруживают некоторые пробелы в его рассказе:

Миранда: Но почему же нас не умертвили?

Просперо: Законен твой вопрос.

(I, ii, 138–140)

Оправдание Просперо — обычное: подданные любили его так сильно, что узурпатор не посмел предать его смерти. Мы все это слышали в «Гамлете». Если Просперо был так популярен, как он утверждает, почему никто не бросился на его защиту?

Несмотря на свои великие усилия, Просперо не может пленить даже плененную им аудиторию из одного человека. В кульминационный момент Миранда мягко, мирно засыпает. Шекспир иронично роет подкоп под самого себя: «Эта вражда между братьями и друзьями стала настолько однообразной, — размышляет он, — что она утомляет молодежь до одурения. Времена изменились, востребована новизна, а не эта полуденная хроника старческих страстей. Вот красивая девушка, в самом первом ряду, крепко спит перед концом первого акта. Я сам навлек на себя это. Зачем мне понадобилось писать еще одну пьесу?»

Если сам Шекспир наконец решил, что с него хватит, то как насчет его критика? Либо мой тезис стал очевидным давным–давно, либо не станет таковым никогда. Давно миновала пора, когда я мог бы для разнообразия закончить это исследование умелой цитатой,