Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Эти пьесы действительно отличаются друг от друга, но отличия между ними проявляются только благодаря фундаментальному тождеству, общей «подпочве», которой, как можно догадаться, выступает миметическое желание. Любовь понаслышке и любовь, в которой вверяются чужим глазам, — не более чем два проявления одной и той же миметической страсти. О том, что различия между зрением и слухом в данном случае не столь существенны, свидетельствует склонность многих любителей Шекспира ссылаться на эти органы чувств в разговорах о собственных желаниях. Они гордо утверждают, что коль скоро привыкли доверять собственным глазам и ушам, их сердечные порывы, несомненно, самостоятельны и подлинны. Однако нам известно то, что не дает слепо верить в непосредственность этих влечений; отсылки к зрению и слуху, как правило, служат ироническим оправданием миметических желаний.

Убедительный пример тому — главный герой «Троила и Крессиды». Он гордится собственной независимостью и тем, что выбрал супругу по доброй воле, совершенно не осознавая, что его любовь была искусно запрограммирована Пандаром:

Допустим, выбрал я себе жену

По доброй воле. Хоть глаза и уши

Определили этот выбор мой,

Я этим лоцманам могу поверить:

Они меня спасали, и не раз…{60}

(II, ii, 61–65)

О том, что пять чувств в любовных делах решающей роли не играют, напоминает также сонет 141, и его следует понимать буквально:

Мои глаза в тебя не влюблены, —

Они твои пороки видят ясно.

А сердце ни одной твоей вины

Не видит и с глазами не согласно.

Ушей твоя не услаждает речь.

Твой голос, взор и рук твоих касанье,

Прельщая, не могли меня увлечь

На праздник слуха, зренья, осязанья.

И все же внешним чувствам не дано —

Ни всем пяти, ни каждому отдельно —

Уверить сердце бедное одно,

Что это рабство для него смертельно.

В своем несчастье одному я рад,

Что ты — мой грех и ты — мой вечный ад.{61}

Клавдио искренне очарован Геро. Однако он хочет быть уверенным, что его давнее увлечение одобряют люди, суждение которых для него важно. Ему надо доподлинно знать: он сделал правильный выбор, поэтому так важно, чтобы Бенедикт оценил красоту Геро, однако тот предпочитает Беатриче. Разочарованный Клавдио обращается к человеку, которому он безраздельно доверяет и которым восхищается, к своему военачальнику, принцу, иными словами, к дону Педро, который подтверждает, что Геро, единственная наследница Леонато, составит ему достойную партию. Клавдио тоже это понимает, но не стоит думать, будто он добивается главным образом «брака по расчету». Финансовые соображения беспокоят его меньше всего в связи с браком, и это обстоятельство может послужить ключом к намерениям этого застенчивого молодого человека.

Клавдио просит дона Педро убедить Геро и ее отца в том, что знатного флорентийца стоит принять в мужья. Дон Педро понимает с полуслова и, прежде чем тот заканчивает свою краткую речь, охотно соглашается на роль посредника:

Ты любишь Геро — ну так и люби.

С ее отцом и с ней поговорю я:

Она твоею будет. Не затем ли

Ты стал плести искусный свой рассказ?{62}

(I, i, 310–313)

Принц решает поговорить с Геро немедленно, на костюмированном балу, ближайшей ночью, хотя робкий Клавдио предпочел бы менее стремительный, обходной маневр.

Беседу Клавдио и дона Педро подслушивают несколько человек, убежденных в том, что принц также имеет виды на Геро. Сплетня обходит всех и в итоге как будто подтверждается, когда в конце бала Бенедикт говорит Клавдио: «…принц подцепил вашу Геро»{63}. Юный флорентийский лорд, истолковав эту двусмысленную фразу на свой лад, думает, что влиятельный друг его предал. Он слышал обещания принца собственными ушами и должен бы доверять ему, однако то, что он знает как неопровержимый факт, кажется ему менее убедительным, чем неподтвержденный слух, который распространяют случайные люди:

…Ну, и принц!

Он обо мне и думать позабыл.

Во всем на дружбу можно положиться,

Но не в любви. Влюбленные сердца

Рассчитывать не могут на чужие

Глаза и языки. В таких делах

Вас предадут доверенные лица:

В душе их чародейка–красота

Растопит чувство долга. Сплошь и рядом

Бывает так, чему не верил я.

А значит, Геро милая, прощай!{64}

(II, i, 174–182)

Слова прощания вовсе не означают, что Клавдио охладел к Геро и рвет с ней; он слишком обескуражен, чтобы возмущаться.

Даже в обычных ситуациях этот юноша, похоже, не уверен в себе, а сейчас тем более. Кажется, будто всё вокруг состоит в заговоре против его любви: и авторитет принца, и его подозрительное желание ввязаться в дело прежде, чем его попросят, и повсеместные слухи о том, что принц увлечен Геро, и прежде всего сам Клавдио с его склонностью всегда верить в худшее и неистребимым пораженчеством. В действительности Клавдио не нужны посредники; он обращается к принцу исключительно потому, что хочет получить невесту из надежных рук медиатора. Дон Педро ему нужен, чтобы придать законность своему выбору — и вместе с тем он опасается, что результат «ходатайства» полностью противоположен его ожиданиям. Ему кажется, будто беседа оказалась столь «удачной», что дон Педро влюбился в Геро и теперь будет добиваться ее расположения к себе, а не к Клавдио.

Юный флорентиец сам виноват в своей беде. Когда он говорит: «Бывает так, чему не верил я», — он лукавит с самим собой. Чрезмерное рвение принца с самого начала казалось ему подозрительным; оно явно вызывало некоторые дурные предчувствия, и теперь они оправдались. С той минуты, когда он призвал на помощь медиатора, его не оставляло смутное беспокойство: он боялся, что случится именно то, о чем он сейчас узнал. Таким образом, неуверенный в себе Клавдио обратился к принцу по тем же причинам, по каким Валентин, Коллатин и другие расхваливали своих подруг перед потенциальными соперниками.

И снова миметическое желание! Я бы предпочел говорить об Эдиповом комплексе или еще о чем–нибудь, столь же утешительном, но к пониманию Шекспира это ничего не прибавит. В данном случае, равно как и применительно к комедиям, о которых шла речь ранее, миметическое желание — не моя выдумка;