Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

его со всей очевидностью выказывает один из персонажей. Укоряя Клавдио за то, что тот вверил принцу судьбу своей сердечной страсти, Бенедикт уподобляет его действия поступку глуповатого школяра:

Сглупил, как школьник: на радостях, что нашел птичье гнездо, показал его товарищу — а тот его и украл.{65}

(II, i, 222–224)

Клавдио не опровергает эту трактовку события. Юноша очень хорошо понимает: он рисковал, когда предложил своему влиятельному другу разделить его желание, ему очень хотелось, чтобы принц заинтересовался Геро, но лишь настолько, насколько это совместимо с верной дружбой. Однако, как мы уже не раз видели, граница между дружбой и соперничеством очень зыбкая, и ее слишком легко перейти как в сторону избыточной страсти, так и к разочарованию.

Клавдио кажется, что он не вправе и не может желать Геро прежде, чем его выбор будет санкционирован принцем. Без сомнения, мы должны добавить этот персонаж в наш растущий список шекспировских героев, которым нужно больше, чем поверхностное одобрение их эротического предпочтения со стороны некоего авторитетного образца. Однако в случае Клавдио есть одно отличие. Валентин и Коллатин, Лизандр и Деметрий не понимают, во что ввязываются; они искренне удивлены последствиями собственных действий. Клавдио тоже делает вид, будто он ни о чем не догадывается, но в действительности это не так; он более вдумчивый и сложный по сравнению с другими «представителями» хорошо знакомого нам типа. Он прекрасно понимает, что, прося дона Педро вмешаться в свои сердечные дела, искушает дьявола; принц вполне может обратиться в непобедимого соперника.

Подтверждения этого «предведения» не заставляют себя ждать; тут же обнаруживаются доказательства, убеждающие Клавдио, что принц действительно «охмуряет» Геро для себя. Поэтому он воспринимает слух о ее женитьбе с принцем так же некритично, как и посторонние люди, ничего не знающие о сговоре между ним и его командиром. Всегда готовый к худшему, молодой человек парализован тлетворным самокопанием. Критики по ошибке принимают его оцепенение за холодность и соглашательство, тогда как он сам твердо убежден: любое его слово или действие обернется для него гибельными последствиями — и страх этот небезоснователен.

В поздних пьесах Шекспир стремится показать более «зрелое» и «осознанное» желание в сравнении с тем, которое движет сюжетами его ранней драматургии. Герои этих пьес способны осознавать и различать стороны своих влечений, недоступные уму персонажей первых произведений. Они более искушены и могут предвидеть те следствия из миметического закона, какие приводили в недоумение их предшественников, но само это более глубокое знание не облегчает им жизнь и не избавляет от страстей; напротив, осознанность, поставленная на службу желанию, только ухудшает положение героев.

Как только Клавдио чувствует, что не в силах состязаться с принцем, он впадает в оцепенение. Вместо того, чтобы ему помочь, его миметически устроенный разум теряет способность действовать разумно. Кажется, будто герой напрочь забыл, что принц, описывая свое посредничество, обещает «сойти под маской» за Клавдио. Это, возможно, не самый мудрый ход, но речь о нем пойдет чуть позже.

Клавдио категорически отказывается принимать на веру обещание принца. Дон Педро далек от совершенства, но действует из лучших побуждений и вовсе не намерен предавать своего друга. Он действительно завоевывает Геро, но единственно для Клавдио, как и обещал. Цель достигнута — герои должны обвенчаться.

Казалось бы, на сей раз Клавдио, и в самом деле, должен «на радостях» потерять голову, однако он ведет себя совершенно иначе. Исследователи отмечают, что во второй части пьесы он выглядит более озадаченным, чем в первой. Почему он так легко верит клеветническим наветам на Геро? Почему он так жестоко с ней обходится?

Бесспорно, Клавдио влюблен в Геро, но вместе с тем ему хочется думать, что принц тоже имеет на нее виды. Когда герой убеждается в «правоте» своих подозрений относительно принца, девушка становится для него еще притягательней. Ему даже в голову прийти не может, что Геро, будь у нее выбор, предпочла бы «лейтенанта» его командиру; в его воображении она, конечно, выбрала бы принца. Как и все гипермиметичные люди, из многочисленных истолкований события Клавдио, в конце концов, выбирает наиболее трагичное, и вот, когда принц самоустранился, он готов поверить клевете о неверности Геро совершенно так же, как совсем недавно верил ложным слухам о ее помолвке со «значительным человеком».

Если ему, Клавдио, действительно позволено обручиться с Геро, значит, принц к ней чувств не испытывает, и она тут же становится менее привлекательной для самого Клавдио, чем была бы, окажись сплетня правдой. Вне влияния модели, чье желание ее преображало, девушка не выглядит столь же притягательной, поэтому у Клавдио появляются серьезные сомнения в ее объективных достоинствах. Он начинает выискивать в ней тайный порок, которым можно бы объяснить ее готовность связать свою судьбу с таким ничтожеством, как он.

Все обстоятельства собственной жизни Клавдио преломляет сквозь миметическое презрение к себе; это мешает ему самостоятельно действовать и желать, не ища одобрения медиатора. До того, как Геро приняла его предложение руки и сердца, ему трудно было представить, что он услышит «да»; девушка казалась ему недоступной, лакомством, которое достойны вкушать только принцы. Однако стоило дону Педро выйти из игры, Клавдио бросается в другую крайность; именно поэтому он так охотно верит напраслине, которую возводят на его возлюбленную дон Хуан и Борачио. Он был готов и сам измыслить ее.

Сдвиг от немого поклонения к нескрываемому презрению отчетливо виден в обвинении, которое Клавдио прилюдно бросает Геро:

В том вина твоя, что ты

Мне показалась чистой, как Диана,

И свежей, как раскрывшийся бутон,

А ты… ты сладострастней, чем Венера,

Чем алчущий совокупленья зверь,

Что, спариваясь, яростно рычит.

(IV, i, 56–60)

Закон, согласно которому любой вожделенный объект теряет ценность как только рвется связь между ним и моделью его желания, прослеживается во всех шекспировских пьесах, однако в случае Клавдио требуется уточнение. Когда Геро в его сознании «отделяется» от принца, обычное в таких случаях метафизическое разочарование, которое ведет к заурядному безразличию, оборачивается банальной плотской похотью.

Клавдио никогда не знал физической близости с Геро, и это весьма важно, особенно в связи с разговорами о ее якобы распутстве. Он убежден, что девушка обуреваема множеством неведомых ему сладострастных желаний, и теперь воспаленное воображение подсовывает ему одну за другой эротические картины, а на самом деле миметические модели, которые должны заместить фигуру принца. Эти картины порождают далеко не «метафизическое» желание, но низменную физическую страсть, и она превращает возлюбленного в морального урода.