Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Следовательно, опасения Клавдио вполне оправданы, даже если в конце концов они оказываются ложными. Принц немного переусердствовал, выполняя деликатное поручение, его действия неоднозначны. О рвении, с каким он берется стать лейтенантом своего лейтенанта, свидетельствует его язык:

Я за тебя могу сойти под маской,

Скажу прекрасной Геро, что я Клавдио,

От сердца к сердцу все открою ей,

И слух ее я силой в плен возьму

И пылким приступом влюбленной речи.

(I, i, 321–325)

Принц напоминает нам одного из тех античных богов, например Юпитера из мифа об Амфитрионе, которые, желая овладеть понравившейся им женщиной, принимали облик ее супруга или возлюбленного, чьему счастью они завидовали. Счастье — несомненный атрибут божества, который небожитель вынужден воровать у человека и ради которого он посягает на его место на супружеском ложе. Иными словами, бог становится ни много, ни мало двойником своего соперника!

Миметическая зависимость дона Педро, порой не очень заметная, поскольку он — фигура власти, более отчетливо проявляется во второй части пьесы, когда дон Хуан пытается опорочить Геро. Стоит Клавдио отвернуться от своей возлюбленной, принц тут же следует его примеру; он ведет себя так же грубо, как и лейтенант, которому он подражает, видимо, не отдавая себе отчета в том, что он сам отчасти виновен в шельмовании Геро.

На просьбу Леонато вмешаться дон Педро отвечает:

Что я скажу?

Я честь свою тем запятнал, что друга

Хотел связать с развратницей публичной.

(IV, i, 63–65)

Он устоял перед искушением «посватать» Геро за себя и тем самым избежал опасности миметического соперничества с Клавдио. Это похвально, однако сейчас, вместо того, чтобы своим авторитетом угасить конфликт, как подобало бы более взрослому и мудрому человеку, он, напротив, разжигает его, словно состязаясь с Клавдио в умении грубить и оскорблять.

Принц и его подданный опосредуют друг друга, и их взаимное подражание раскачивает эмоциональный маятник Клавдио еще сильнее. Поначалу трудно заметить, что они отзеркаливают друг друга; это становится понятно только в конце, когда, заметив, что у принца «унылый вид», Бенедикт советует ему обзавестись женой. Брак Клавдио и Геро означает, что принц лишается миметического друга; неудивительно, что он чувствует себя оставленным и одиноким. Его уныние очень сродни той меланхолии, которая охватывает Антонио в финале «Венецианского купца», когда Бассанио, не без помощи самого Антонио, женится на Порции, а это означает, что их дружбе пришел конец.

Дон Педро, как и многие из нас, гоним переменными ветрами мимесиса; его поведение — цепь зеркальных реакций, но поскольку фигура принца облечена авторитетом «законодателя», своими действиями он в значительной мере провоцирует всеобщую сумятицу.

В пьесах Шекспира действуют самые разные посредники — не только эротические и матримониальные, но и политические, дипломатические, социальные. По сути, без них не обходится ни одна сфера человеческой деятельности. Многим людям необходимы посредники или ходатаи по вполне законным причинам. Например, монархи слишком важные персоны, чтобы инициировать непосредственные контакты с потенциальными партнерами в делах разного рода. Когда король хочет жениться на принцессе, живущей в дальних землях или, допустим, его избранница живет неподалеку, но его личный визит к ней нежелателен, ему приходится прибегать к помощи послов. Он не вправе подвергать себя риску публичной огласки, если его кандидатура в качестве жениха будет отвергнута.

В первой части хроники «Король Генрих VI» подобным посредником выступает граф Саффолк. Он берется убедить Маргариту де Валуа, что ей следует заключить брак с Генрихом и не жалеет высоких слов о короле потому, что очарован ею сам и надеется, когда она станет королевой Англии, сделать ее своей любовницей. Намерение Саффолка склонить монарха к этому браку объясняется ничем иным, как его желанием завладеть «предметом торга». Вернувшись в Лондон, он так пылко описывает достоинства Маргариты, что распаляет воображение короля, пробуждает в нем такую страсть, что Генрих готов отдать несколько богатых французских провинций ради бедной девушки, которую он вполне мог бы заполучить почти даром. Этот пример показывает, что уже в самых ранних произведениях Шекспир трактует посредничество миметически. Саффолк — не только послушное орудие; он ищет собственной выгоды там, где, казалось бы, должен действовать исключительно на благо собственного монарха.

Те самые опасения, какие вызывают у Клавдио действия принца, сбываются в «Двенадцатой ночи»: Орсино просит Виолу, переодетую в мужское платье, представить его Оливии, а та, вместо того, чтобы влюбиться в герцога, влюбляется в его посланника. Подобная переменчивость в судьбе посредника вызвана его неспособностью устоять перед миметическими искушениями, которые таит в себе эта роль. Он нередко становится субъектом желания и, странным образом, превращает человека, которому предполагал послужить, в собственного агента или посредника.

Когда мы просим кого–либо помочь нам исполнить заветное желание, иными словами, хотим, чтобы другой добыл для нас желаемое, мы не только выносим нашу страсть на всеобщее обозрение, но вынуждаем посредника совершать действия, которые обычно ведут к завладению объектом и присвоению его. Просящий о ходатайстве ставит посредника в ситуацию, в которой он не только заражается миметическим желанием, но и рвется его осуществить.

Тема посредничества проходит сквозь всю шекспировскую драматургию, она непременно появляется там, где речь идет о миметической переменчивости человеческих отношений, об их «заразительности» и прочих миметических парадоксах. Обилие агентов — посланников, ходатаев, посредников всякого рода — в театре Шекспира можно считать одним из подтверждений более общей идеи вторичности природы желания.

Эта, в высшей степени типично шекспировская, тема звучит почти во всех его произведениях, в том числе в «Виндзорских насмешницах», где посредником берется стать Фальстаф. Однако вершинного развития она достигает в «Троиле и Крессиде». Тон в этой комедии задает Пандар, самый выразительный символ миметического желания и миметического манипулирования в драматургии Шекспира. Принц, в некотором смысле, прообраз этой загадочной фигуры, значимость которой не исчерпывается атмосферой скандала, которая его окружает. Посредник неизменно навязывает окружающим разные роли или играет их сам. Повсеместное присутствие такой фигуры во многом объясняет, почему в шекспировском театре столь часто встречается пьеса внутри пьесы. Посредник — символ актера, который одновременно metteur еп scene{67} и драматург. Нельзя не увидеть в нем и нечто, напоминающее самого Шекспира.

10. ЛЮБИ ЕГО ПОТОМУ, ЧТО Я ЕГО ЛЮБЛЮ{68}. Черты пасторали в «Как вам это понравится»

Есть ли у Шекспира произведения, в которых не действует миметический закон? Первое, что приходит на ум — комедия «Как вам это понравится»,