Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

на полях комедии, прежде всего в сюжетной линии Сильвия и Фебы. Эти двое молодых людей — не изгнанники, они всю жизнь провели в Арденнах и ничего не знают об антимиметических свойствах этих мест. Пасторальная магия на них не действует: дом — не место для пасторали.

Сильвий больше похож на раба, чем на влюбленного: он кротко и трепетно обожает Фебу, которая бесстыдно помыкает своим воздыхателем. Чем деспотичней она, тем покорней он. Розалинда, нечаянно подслушав, как Феба тиранит несчастного Сильвия, немного по–донкихотски, пытается ему помочь, объясняя, что рабским поклонением он себе только вредит. Стараниями поклонника Феба мнит себя гораздо красивей, чем она есть, и потому заслуживает более достойного мужа, чем жалкий Сильвий. Розалинда, напротив, убеждает молодого человека в том, что он гораздо привлекательней дамы его сердца:

Ты как мужчина в тысячу раз лучше,

Чем эта девушка.

(III, v, 51)

Сильвий для Фебы — льстивое зеркало: она подражает его страсти к ней и видит себя в том же ореоле обожания, в каком предстает перед ним:

Не зеркало ее, а ты ей льстишь:

В тебе она себя красивей видит,

Чем в отраженье собственном своем.

(54–56)

Их отношения держатся не на взаимном признании достоинств друг друга, а на безответной страсти Сильвия, такой непосредственной, что Феба заражается ею, охотно принимает раболепную лесть за правду и, как следствие, способна любить лишь себя.

Пылкий Сильвий не только наделяет Фебу желанием, в котором ему не остается места, но, в свою очередь, подражает этому отраженному желанию, изначально исходившему от него, и так попадает в более жестокое рабство. С каждым витком этой порочной спирали растет гордыня Фебы и уничиженность Сильвия. Это сочетание самовлюбленности и самоумаления миметически воспроизводит исходную страсть Сильвия к Фебе и взаимное подражание, которое может продолжаться до бесконечности. Оба персонажа — одновременно модели одного и того же влечения и подражатели ему; в этой кольцевой системе подражания второму желанию, например самостоятельной устремленности Фебы к Сильвию, попросту не остается места. Там, где свирепствует миметическая чума, здоровая взаимность невозможна.

Миметическое желание требует, чтобы у модели всегда был объект. Если объект моей модели — я сам, мне ничего не остается, как желать самого себя и всеми силами препятствовать моей модели (она же — мой подражатель) завладеть объектом нашего общего желания, то есть мной. Такой «рикошет желания» сам по себе создает миметическое соперничество, при котором для победы требуется постоянно усиливать исходный импульс, позволивший в самом начале одной из сторон одержать верх. Система расшатывается все сильнее, но при этом создается ложное впечатление, будто так всегда бывает и должно быть.

Беспредельная любовь к себе одного персонажа и беспредельное самоуничижение другого так тесно взаимосвязаны, что сами по себе, без внешнего посредничества способны подпитывать и подкреплять друг друга. Несомненно, внешние факторы — «объективные различия», которые изначально задали движение системы в ту или иную сторону — могут играть свою роль, но эти факторы более или менее случайны; малейшее неравенство в исходной точке отношений способно привести к противоположному результату. Это отчасти объясняет, почему в «Много шума из ничего» ни Беатриче, ни Бенедикт не рискуют первыми признаться в любви: они оба боятся, что потеряют себя и в конце концов окажутся в незавидном положении Сильвия.

Если бы желание исходило от другого персонажа, все происходило бы совершенно так же, но диспозиция внутри системы была бы противоположной: восторженная, неотмирная Феба в роли рабы невыносимо самовлюбленного Сильвия. Такой поворот невозможно представить только потому, что существующее положение, единожды закрепившись, так властно конструирует реальность, что кажется само собой разумеющимся.

То, что создает один миметический эффект, вполне способно разрушить другой миметический эффект. Розалинда без обиняков говорит Фебе, что ей не стоит принимать нынешнее обожание как данность, гарантированную раз и навсегда. Не всегда перед ней может оказаться смиренный раб Сильвий:

А вы себя узнайте! На колени!

Постясь, хвалите небо за его

Любовь! Как друг, вам на ухо шепну,

Что ваш товар не все на рынке купят.

(57–60)

Рыночная метафора в последней строке вполне соответствует тому, что некоторые экономисты в последние годы пишут о миметической природе финансовых спекуляций. Попытку миметически истолковать выводы экономической теории Кейнса находим, в частности, у Жана–Пьера Дюпюи, Андре Орлеана и их единомышленников. На свободном рынке, полагают они, ценности определяются не законом спроса и предложения, а представлением каждого из игроков о том, каковой будет общая оценка по отношению к этому закону. Это далеко не объективный закон, и он неспособен определять ситуацию, ибо сам всегда зависит от интерпретации, а любая интерпретация миметична и самореферентна. Интерпретаторов интересуют не объективные факты, а силы, реально формирующие рынок, власть общественного мнения, которое на самом деле и означает господствующую интерпретацию. [74]

Экономисты, рассуждающие подобным образом, сами втягиваются в миметическую игру, хоть и не замечают этого, ослепленные фетишистской верой в «объективные данные». Математические расчеты включают в себя объективные данные, но они не учитывают интерпретаций; именно поэтому никакая объективная информация не обеспечивает безошибочности прогнозов.

Только миметический эффект способен вознести посредственную Фебу на «Олимп красоты»; эта иллюзия может тянуться до бесконечности, если вокруг будут одни Сильвии, но может довольно скоро и лопнуть, словно ценовой пузырь на фондовом рынке. Восходящее движение по спирали взаимного подражания рискует в любой момент обернуться своей противоположностью или прерваться. Если держатель акций — в нашем случае Феба — не продаст их, пока есть спрос на этот товар, не исключено, что они утратят ценность.

Не успевает Розалинда предупредить Фебу об этой опасности, как ее пророчество сбывается. Феба тут же влюбляется в «красавца» — Розалинду, переодетую молодым человеком:

Красавец мой, хоть целый год бранись!

Мне брань твоя милей его признаний.

(64–65)

Как это объяснить? Чтобы не ослабеть, любовь к себе или «желание себя» нуждается в постоянной подпитке восторгами извне; она требует всеобщего преклонения перед якобы неотразимой красотой. Всякий, кто этих прелестей не ценит и не присоединяется к всеобщему культу, ставит под вопрос культ как таковой. В непокорном желании нынешний идол, то есть Феба, видит более привлекательный, чем она сама, образец, более сильное «себялюбство», неуязвимую самодостаточность; этим и объясняется ее любовь с первого взгляда к Розалинде.

В своем монологе Розалинда предстает одновременно образцом и объектом влечения. Желание, которое определяет Фебу, меняет вектор; теперь оно неудержимо тяготеет к более высокому