Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

божеству. В произведениях Шекспира любовь к себе никогда по большому счету не замкнута на себе; она всегда сосредоточена на другом, но ее мнимое самовластие будет продолжаться и останется нераспознанным, пока не найдется тот, кто сможет противостоять миметическому влиянию главного образца для подражания. Самовлюбленность Фебы — не что иное, как замаскированный «сильвиоцентризм»; он исчезает, как только Розалинда разоблачает маску.

Подавляющее большинство елизаветинцев, писавших о «себялюбстве», представляли его иначе, нежели Шекспир; для них это была сущностная любовь к себе, постоянное свойство личности, обладающей устойчивостью бытия. Этой иллюзией сущностной любви к себе заражены также многие литературоведы, безоговорочно принимающие традиционное представление, согласно которому автор художественного произведения видит свою цель в том, чтобы создать устойчивые характеры.

Если рассматривать с точки зрения характера Фебу, мы скажем, что она «холодная», «надменная», «властная», «эгоистичная» и т. д. и сумму этих черт сочтем «характером героини». Однако ее неожиданная страсть к Розалинде явно противоречит такой характеристике. Чтобы не погрешить против «психологии» и нашей веры в характеры, нам придется признать, что, влюбившись в Розалинду, Феба действует вопреки своему характеру. Уязвимость этой наивной теории состоит в том, что ее верные последователи, не осознавая своей приверженности теории вообще — они, как правило, полагают, что «теориями» их не проймешь, — считают незначительной и потому упускают главную мысль эпизода с Фебой, истинно шекспировскую мысль: о роли других в инициировании радикального психологического переворота, случившегося с героиней, о переменчивости и абсолютной иллюзорности того, что мы принимаем за наш «характер».

Сегодня понятие нарциссизм повсеместно используется как синоним того, что елизаветинская эпоха называла «себялюбством». Это слово звучит более «научно», чем любовь к себе, однако именно ее описывает. В отличие от «характера», оно не подразумевает врожденное свойство, но заблуждений на его счет не меньше, поскольку оно тоже указывает на некую более или менее устойчивую черту нашего психологического облика. Неверно понятое, оно способно только помешать нашему прочтению Шекспира.

Вера в подлинность и непреложную данность нарциссизма присуща порабощенному желанию: Сильвий, например, искренне убежден, что Феба независима, как сам Юпитер. Если прочитать определившую современную судьбу понятия «нарциссизм» работу Фрейда «Введение в нарциссизм», станет понятно, что благонравный Сильвий и почтенный «отец психоанализа» пребывают в похожем заблуждении.

В отличие от Фрейда и других теоретиков «эго», талантливый писатель, отдающий себе отчет в силе миметического желания, способен видеть сквозь иллюзию себялюбства, прозревать миметическую природу ее рождения и распада. В более ранней работе я попытался показать, что Пруст куда более здраво, чем Фрейд, понимает миметичность и хрупкость нарциссизма [75].

Меня не раз критиковали за то, что я недооцениваю более поздние работы Фрейда о нарциссизме, в которых речь идет о вопиющем отсутствии у так называемого «нарцисса» самодостаточности в неискаженном смысле этого слова. Фрейд был довольно проницательным наблюдателем и в конце концов не мог не прийти к тому, что крайний нарциссизм (опять же, так называемый) нередко включает в себя, казалось бы, полностью противоположный синдром — острую потребность в других. С этим я готов согласиться. Однако, если вчитаться в соответствующие тексты, достаточно скоро станет понятно, что Фрейд не видел миметической связи между этими двумя крайностями и, следовательно, так и не смог удовлетворительно объяснить «парадокс» их сосуществования в одной и той же личности. Он мыслит в понятиях строго индивидуального желания, всецело укорененного в семейной истории и не обусловленного влечениями тех, кто нас окружает. Ему так и не удалось разгадать главную тайну: яростное противоборство двух или нескольких желаний объясняется исключительно тем, что носители их слишком похожи в своих влечениях и очень хотят подражать друг другу.

Один из главных вопросов шекспироведения — не в том, присутствуют ли в шекспировской драматургии такие явления, как подлинный эгоцентризм или устойчивый «характер»; в известном смысле и то и другое, безусловно, есть, но внимание драматурга приковано прежде всего к действию пьесы. Шекспир создает не философские трактаты и не психологические сочинения, а комедии и трагедии желаний.

Когда драматург берется за пьесу, он думает не о «характерах» и не о вечных гуманистических истинах, а о тех комических и трагических поворотах, возможность которых неизбежно таит в себе неверно понятое миметическое взаимодействие. Людям, не привыкшим мыслить в этих категориях, миметические схемы кажутся запутанными и даже иллюзорными. Отсюда систематическое непонимание этих схем, комическое или трагическое, в зависимости от последствий или точки зрения наблюдателя. При всем разнообразии миметические схемы взаимосвязаны, поскольку порождают друг друга. С каждой новой пьесой они совершенствуются. В ранних произведениях Шекспир тяготеет к усложненности миметических структур; в более зрелых комедиях он показывает их во всей неприглядности и тем, как представляется, дает понять, что приближается время великих трагедий.

Треугольник «Сильвий — Феба — Розалинда» не слишком отличается от отношений между четырьмя влюбленными в «Сне в летнюю ночь» (вспомним, например, рабскую зависимость Елены от Деметрия), однако гендерные роли распределены иначе. «Собачонкой»{76} на сей раз оказывается Сильвий. Кроме того, миметические игры в «Сне в летнюю ночь» включают в себя столь быстрые перемены и взаимозамещения, что ни один эпизод не приковывает к себе такого же внимания, как сцена Сильвия и Фебы в «Как вам это понравится». Ретроспективно все коллизии внутри более ранней пьесы предстают не более, чем мимолетностями, из которых слагается подвижное, текучее действо. В комедии «Как вам это понравится» крепостные отношения тоже не заданы раз и навсегда, поскольку Фебу в конце концов зачаровывает Розалинда. Таким образом, любовь к себе или псевдонарциссизм Фебы вовсе не новы, и все же кое–что новое появляется.

Если в «Сне в летнюю ночь» процесс желания представал цельным, то в более поздних комедиях, начиная с «Как вам это понравится», он словно расслаивается и дробится. Мы рассмотрели лишь один из фрагментов, один из участков общей цепи, однако он достаточно показателен, чтобы говорить о более или менее самостоятельной, обладающей собственной значимостью модели отношений, черты которой присутствовали уже в ранних пьесах, но никогда прежде не изображались столь тщательно.

Хрупкая самонадеянность мнимого нарциссизма — это не объективная реальность, которая может быть описана в категориях причин и следствий, но и не заурядная «субъективная» иллюзия, поскольку она очевидна для обоих — Фебы и Сильвия. Впрочем, подобное можно сказать обо всех отношениях, которые задаются желанием, однако любовь к себе исключительно значима для поздних комедий Шекспира и не только в эротической, но и в политической сфере, как это мы вскоре увидим на материале «Троила и Крессиды».

Акцент на любви к себе и соответствующем порабощении одного или нескольких желаний — часть общей эволюции, которая оставляет все меньше пространства