Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Снести биенья столь могучей страсти,

Как в этом сердце; женские сердца

Так много не вместят и не удержат.

Нет, их любовь не боле, чем позыв, —

Волнение не печени, а нёба, —

Ведущий к сытости и к отвращенью;

Моя любовь, как море, голодна

И столько же поглотит; нет сравненья

Меж тем, как был бы женщиной любим я,

И тем, как я Оливию люблю.{88}

(II, iv, 93–103)

Если верить этим словам, желание, зараженное тем же пороком, какой в первой тираде Орсино относил к собственной страсти, свойственно исключительно женщинам как таковым, а значит, и Оливии. Только они испытывают «позыв … ведущий к сытости и к отвращенью». Чтобы усилить противопоставление, Орсино утрированно подчеркивает, что мужчинам, включая его самого, подобные «недостатки» чужды. Иными словами, он противопоставляет слабые, переменчивые женские влечения — и неистощимую силу своей, мужской, страсти к Оливии.

Здесь снова желание сближается с голодом и морем — «моя любовь, как море, голодна», и способна «переварить» все, что поглотит. Развертывается та же хищная метафора, что и в монологе, которым открывается пьеса. Однако в первой тираде сравнение с морской пучиной подчеркивает трагический контраст между до и после — между неистощимой силой неутоленного желания и смертельным «хладнодушием» после того, как желание удовлетворено. На сей раз после не наступает, Орсино не насыщается. Нетрудно понять, почему: его страсть к Оливии существует только в вечном до.

Должно быть, Оливия — первая женщина, которой удается завладеть сердцем Орсино. Орсино осознает, что Оливия — его зеркало: она смотрит на него совершенно так же, как он всегда смотрел на других женщин, которых безжалостно отталкивал после того, как их «завоевывал». Всякий раз, когда он занимал по отношению к женщинам позицию, которую теперь занимает Оливия по отношению к нему, он испытывал ту самую «сытость», какую сейчас узнает в ней. Иначе говоря, Орсино выказывает именно то отношение, которое сам обличает как «женское», когда оно направлено лично к нему. Само явление остается прежним, но его этическая окраска меняется с нейтральной на отрицательную: что позволено герцогу, объявляется пороком Оливии и всего женского племени.

Для Оливии рассказы о пылкой любви Орсино — наскучившая музыка; тем, кто, попадая «в пучину, утрачивает ценность», оказывается сам герцог. Оливии откровенно наскучили его бесконечные излияния. Кто захочет влюбляться в человека, которым и так сыты по горло? Однако не стоит думать, будто Орсино и Оливия были физически близки и герцог разочаровал ее как любовник. Разгадка в ином: Орсино проиграл в битве псевдонарциссов. Стоило Оливии несколько раз не ответить на его «авансы» — и она одержала полную победу. Другого способа пленить сердце мужчины, подобного герцогу, у женщины нет.

Поменяйся они ролями, окажись Орсино на месте Оливии, он поступал бы совершенно так же, как она ведет себя по отношению к нему. Откажись Оливия от превосходства, которого оба героя добиваются в отношениях с противоположным полом, герцог немедленно бы ее разлюбил. В глубине души Орсино осознает, что они с Оливией очень похожи. Разительный диссонанс между ними объясняется не столкновением личностей и не какими–то внутренними различиями, но, напротив, тем, что они очень похожи — почти полная копия друг друга. С появлением Оливии герцог впервые проигрывает миметическую и метафизическую битву, из которой он всегда выходил победителем.

Очевидно, что Шекспир предлагает сопоставить два монолога Орсино; доказательством тому — слова о том, что «нет сравненья», которые появляются в конце второй пространной тирады. В устах человека, подобного герцогу, такое предостережение означает только одно: сравнивать необходимо. Даже самых разумных людей могут так заворожить их миметические соперники, что они начинают изъясняться, как Орсино в ситуациях, когда лучше бы промолчать. Мы то и дело удивляемся наивному движению души, которое побуждает этих людей выбалтывать то, что они пытаются скрыть, но сами, при первой возможности, совершаем ту же ошибку.

Люди, охваченные миметическим желанием, легко обманываются: они думают, что весь мир готов разделить их маниакальную привязанность к миметическому сопернику. Как и всякий, кто пойман в миметическую спираль, Орсино пытается убедить себя в том, что он разительно отличается от своего «возлюбленного недруга», хотя в действительности они невероятно похожи, и герцог смутно это осознает. Звучащая во второй тираде «антиоливийская пропаганда» — на самом деле не что иное, как экстраполяция того знания о себе, которое прорывается в первом монологе.

Орсино думает, что он разгадал желание Оливии. Это правда, но вовсе не та, которую он проговаривает, и не потому, что Оливия — очередной экземпляр архетипической женщины, какую ненавидят фрустрированные мужчины. Сексистские клише уводят от интерпретации желания, которое отказывается признать свой настоящий источник. Орсино узнает в Оливии псевдонарцисса–победителя, каким он прежде был, а теперь, из–за надменной красавицы, низвергнут с престола.

Герцог справедливо видит в отношениях с Оливией зеркало своего привычного поведения с противоположным полом. Его банальный антифеминизм свидетельствует о попытке скрыть истинную природу этого отражения, равно как и причины догадок об Оливии. Мысль о том, что влечение женщины к мужчине гасится особым женским эгоцентризмом, во все века была одним из любимейших мужских мифов. Мужчины всегда склонны подозревать нарциссизм в полном и немиметическом смысле у женщин, которые с презрением отвергают их ухаживания.

Двумя главами ранее мы говорили о том, что Фрейд, определив нарциссизм как свойственный по преимуществу женщинам беспримесный эгоизм, дал новую жизнь древнему мифу. Если верить Фрейду, ему удалось установить специфически «женскую» неспособность отвечать на подлинную «любовь к объекту» со стороны настоящего мужчины. При этом весьма показательно, что наделенные всеми маскулинными свойствами мужчины, о которых говорит Фрейд, обладают досадной привычкой растрачивать свою драгоценную «любовь к объекту» на женщин, которым она меньше всего нужна, то есть на женщин–нарциссов.

Именно так полагает Орсино. Может показаться, что его вторая пространная тирада — иллюстрация к Фрейдовому «Введению в нарциссизм», но стоит сопоставить два герцогских монолога, становится очевидно, что Шекспир выступает радикальным критиком такой позиции. Их непосредственное соотнесение указывает на шекспировскую деконструкцию елизаветинского мифа о «себялюбстве», которую вполне можно распространить и на фрейдистскую концепцию avant la lettre{89}. Слова с елизаветинских времен изменились, но миф об особой женской самовлюбленности никуда не делся.

Подобную деконструкцию я попытаюсь произвести в последней главе этой книги, однако первым ее совершает сам Шекспир в комедии, которая хронологически следует за «Как вам это понравится» и содержит более выраженную мысль о псевдонарциссизме, чем ее предшественница. Перед нами — еще один поразительный пример способности Шекспира переводить драматургический опыт в теоретические категории.