Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

для компромисса между гротескно раздувшейся любовью к себе и чрезвычайным презрением к себе. Со временем борьба между этими «эго» становится все яростней, она стремится превратиться в позицию «все или ничего». Порабощенные желания, на которых стоит любовь к себе, — не просто арочные контрфорсы, поддерживающие самостоятельную конструкцию, а сама конструкция, и стоит их «убрать», ничего не останется.

12. О, КАК ПРЕКРАСНА НА ЕГО УСТАХ ПРЕЗРИТЕЛЬНАЯ, ГОРДАЯ УСМЕШКА!{77}. Любовь к себе в «Двенадцатой ночи»

Нередко ранние пьесы Шекспира содержат зародыш той миметической конфигурации, которая разрастется и возобладает в последующих пьесах. Такой уменьшенной версией «Двенадцатой ночи» можно считать сцену Сильвия и Фебы в «Как вам это понравится». Как мы только что видели, Феба держит Сильвия на расстоянии, унижает его, и так продолжается до тех пор, пока ее не ставит на место Розалинда и Феба в нее не влюбляется. В «Двенадцатой ночи» Оливия не подпускает к себе Орсино, измывается над ним до тех пор, пока с нее не сбивает спесь Виола и Оливия, сраженная ее дерзостью, не влюбляется в обидчицу. В обеих пьесах торжествующий женский нарциссизм ниспровергается женским равнодушием в мужском обличье; в обоих случаях женщина, переодетая мужчиной, выступает на стороне презрительно отвергнутого воздыхателя.

Однако в «Двенадцатой ночи» нет фигуры, которая, подобно Розалинде, взялась бы истолковать миметическую конфигурацию. Здесь не происходит явного разоблачения механизма, который отвечает за жизнь и смерть себялюбия, а тем самым и за развитие событий в комедии. На мой взгляд, умолчание — мощный драматургический прием. Автору нужна маленькая тайна в сердцевине его пьесы. Кроме того, Шекспир, как можно догадаться, не хотел бы давать публике повод подозревать его в том, что в основе сюжета новой комедии он использует побочную сюжетную линию более раннего произведения. На место деревенских простаков приходят утонченные аристократы с богатым внутренним миром; все, что казалось проходным в прежней комедии, будет тщательно, до деталей разработано в «Двенадцатой ночи», так что сходство с миметической коллизией Сильвия и Фебы останется почти незаметным.

Величественная Оливия теряет сначала отца, а затем — единственного брата. Очаровательная наследница остается без сословно равных ей родственников–мужчин, однако в защите она не нуждается. С помощью добродетельного Мальволио, ее дворецкого, и множества слуг она без труда управляет огромным поместьем. Она безраздельно владычествует над домом и его обитателями, к которым, помимо Мальволио, относятся миниатюрная камеристка Мария, лихой сэр Тоби Белч, нелепый сэр Эндрю Эгьючик и шут Фесте. Все эти люди зависят от Оливии не только экономически, но и эмоционально.

Ее самое крупное завоевание с точки зрения статуса — Орсино, герцог Иллирийский. Мало того, что герцог хорош собой и блистает в свете, он холостяк и полновластный правитель здешних мест. Однако Оливия уделяет ему гораздо меньше внимания, чем поклонникам более низкого сословия и приживалам в ее имении. Мелкой сошке хотя бы дозволено любовно созерцать своего кумира во плоти, тогда как Орсино этой привилегии лишен. Неутоленная страсть делает его несносным. Он занят исключительно тем, что шлет к Оливии все новых и новых посланников, но они возвращаются с одним и тем же ответом: их не пожелали принять. Оливия — несомненный объект желания для Орсино, однако вместе с тем она — медиатор и жестокий соперник, поскольку не подпускает его к вожделенному объекту. Оливия, со своей стороны, тоже вовлечена в соперничество: она не позволяет герцогу даже взглянуть на «милый образ»{78}, к которому устремлены все взоры, то есть на саму себя.

В начале пьесы Орсино пытается добиться Оливии с помощью недавно прибывшей Виолы, переодетой юношей по имени Цезарио:

Цезарио, пойди

Еще раз к ней, к жестокости надменной,

И повтори ей, что моей душе,

Объятой благороднейшей любовью,

Не нужен жалкий прах земных владений.

Я презираю и дары Фортуны,

Которыми Оливия богата,

И самое Фортуну; но безмерно

Я очарован чудом красоты,

Которая по милости природы

В моей владычице воплощена.

(II, iv, 79–86)

Как всегда, так называемая «риторика» говорит о происходящем больше, чем полагают. Это чистая правда, что Орсино манит не богатство Оливии, не ум ее и даже не красота — словом, не объективные достоинства, а ее «надменная жестокость». Полное равнодушие — вот, что притягивает к ней герцога.

У Фебы был один обожатель, у Оливии их много, но общий принцип тот же. Все, кто вращается вокруг Оливии, подражают одной и той же страсти — влюбленности Оливии в саму себя. Весь мир для героини — это устремленное только к ней огромное, монолитное желание. Ее воздыхатели вожделеют «в Оливии» не меньше, чем их влечет сама Оливия. Это желание исходит из нее самой и, обернувшись среди ее верных, возвращается к ней невредимым. Она — и бесстрастная верховная жрица, и божество собственного культа, его альфа и омега.

В действительности Оливия может обожать себя лишь потому, что все вокруг обожают ее. Эту всеобщую влюбленность она как будто нарочно провоцирует своей неприступностью, которая может (но не обязательно) быть частью ее изощренной стратегии. Усомниться в ее равнодушии невозможно: героиня не привязана ни к кому, если не считать покойного брата, которого она безутешно оплакивает. Однако показательно, что брат мертв: единственное сильное чувство, которое Оливия испытывает, остается полностью под ее контролем, поскольку объекта привязанности даже не существует. В этой показной верности призраку можно углядеть осторожный намек на то, что ее не влечет ни к кому из живущих. Как часто случается в пьесах Шекспира, родственные связи, отнесенные к прошлому, здесь служат маской никак с ними не связанной модели желания, определяющей настоящее.

У ворот Оливии нового посланника Орсино также отказываются принять, однако он таким ответом не довольствуется. На расспросы о нем Мальволио отвечает, что он столь же дерзок и заносчив, сколь юн и хорош собой. Неожиданно Оливия меняет свое решение, преступает собственный закон и в конце концов соглашается принять юношу. То, перед чем бессильны кротость и смирение, как выяснилось, достигается самонадеянностью и гордыней. Иначе говоря, в этой модели Оливия полностью лишается абсолютной и суверенной власти как над собой, так и над своими поклонниками. Ее поступок запускает цепную хаотическую реакцию среди тех, кто видит в ней образец; хаос вступает в свои права примерно так же, как в «шалую»{79} ночь более ранней комедии. Этот виток временного развертывания культурной формы, несомненно, к ней отсылает. Карнавальный мир, который создается в «Двенадцатой ночи», — зимняя версия тех фольклорных празднеств, память