Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

class="p1">Метафорическая преемственность двух монологов позволяет предположить, что Орсино проецирует на Оливию собственный опыт эротического доминирования, ту привычную позицию, которую сейчас по отношению к нему занимает героиня. Его догадки — плод проекции, но это ничуть не умаляет их ценность. В других мы зорче всего видим то, что не принимаем в себе; миметическое желание везде и всегда ведет себя одинаково, независимо от возраста, пола, расы и культуры.

Спроецированные на собственную миметическую копию, догадки Орсино о самом себе, звучащие в первом монологе, дают ключ к некоему знанию об Оливии (вторая тирада), однако, чтобы осознать источник этих прозрений, надо признать родство со своим миметическим двойником, а это неизбежно поставило бы под вопрос оправданность обиды на то самое отношение, какое он выказывал бы Оливии, предоставь она такую возможность.

Миметические двойники видят друг друга насквозь, но их видение искажено тем, что они категорически не желают признавать сходство, в котором укоренена их прозорливость. Они с негодованием отвергают саму мысль о том, что между ними есть нечто общее, однако единственно возможная причина столь острого «психологического чутья» — миметическое желание, которое разделяет их именно потому, что они его разделяют:

Итак, неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого, ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя другого, делаешь то же.

(Рим 2:1)

Орсино поносит женщин не потому, что верит в мужское совершенство, а потому, что чувствует себя «несостоятельным» миметическим двойником, чье желание задавлено более ярким нарциссизмом партнера. Равнодушие, которое он инкриминирует женщинам, в действительности не что иное, как источник метафизического престижа, который Оливия, несомненно, утратила бы вскоре после того, как откликнулась на его желание.

Подобно всем романтическим мыслителям, Орсино рассматривает желание исключительно как объектно–субъектные отношения и последовательно упускает из виду третье, миметическое измерение (образец/препятствие/соперник), хотя именно оно объясняет происходящее. Псевдонарцисс слишком легко поддается искушению «вверить» все роли одному человеку. Так, например, Оливия для Орсино — одновременно объект, образец, препятствие и соперник.

Мыслить желание в категориях объектно–субъектных отношений неоправданно даже применительно к искусству, на которое любят ссылаться эстеты, поскольку оно, по их мнению, служит наилучшим доказательством эгоистичности желаний, во что им бы очень хотелось верить. В действительности наиболее сильным эстетическим переживанием мы обязаны богоподобной инаковости произведения, которое нас восхищает — свойству, которое рискует потеряться или даже исчезнуть при слишком близком знакомстве или частых встречах, что подтверждает опыт Орсино, разочаровавшегося в любимой музыке, стоило ее услышать два раза подряд.

Красота, как и все небожители, не выносит соприкосновения с человеческой нечистотой, и это обстоятельство полностью уничтожает иллюзию неопосредованного желания. Будь это желание действительно ничем не опосредованным, оно бы не знало пресыщенности, выдержало бы проверку собственничеством и, осуществившись, не рассыпалось бы в прах. Величие Шекспира состоит, кроме прочего, и в том, что, в отличие от романтиков, он не воспевает эстетический фетишизм.

Орсино во втором монологе — отвергнутый влюбленный, движимый неосуществленным желанием. Противоречием между двумя речами подтверждается закон, который герцог сам формулирует в первой тираде: желание кажется вечным и неистощимым, пока оно не удовлетворено — и ни минутой дольше. Второе высказывание последовательно рассогласуется с первым, поскольку в нем говорит неутоленное желание, тогда как в первом мы слышим голос пресыщения.

Язык и поведение Орсино позволяют предположить, что он более или менее осознает свой псевдонарциссизм, равно как и все свойства, о каких мы ведем речь. Он — внутри ситуации, но при этом воспринимает ее с проницательностью Розалинды из «Как вам это понравится»; он действительно понимает то, что в ранних комедиях было очевидно только внешнему наблюдателю. Таким образом, мы имеем дело с «усовершенствованным» вариантом псевдонарциссической структуры. Он вполне отдает себе отчет, что, соглашаясь на каждодневные унижения, которым подвергает его Оливия, цели не добьется. Если бы ему на самом деле хотелось завоевать эту женщину, он прибегнул бы к стратегии, описанной Розалиндой, то есть к напускному равнодушию, однако он этого не делает. В чем причина демонстративно «романтического» поведения Орсино?

Герцог понимает, что никакой вожделенный объект не может упасть ему в объятия и сохранить свою привлекательность на долгое время. Только присутствие более удачливого соперника может возгревать желание; само по себе оно неизбежно умирает. Единственный радикальный ответ на его нескончаемую тиранию — полный отказ. О нем учат все великие религии, все наиболее убедительные этические системы, к нему призывает традиционная мудрость. Это совет Гамлета Офелии: уйди в монастырь. Послушайся она его совета, вряд ли умерла бы такой жалкой смертью.

К счастью для желания, существует мыслительная уловка, позволяющая хитроумному духу любви не извлекать должных уроков из собственных постоянных ошибок. Опыт подсказывает: чем доступней желание, тем быстрее мы теряем к нему интерес, однако он умалчивает о, строго говоря, недоступных желаниях. Если задаться целью и поэкспериментировать, обнаруживается, что пока мы не завладели объектом, у нас недостаточно оснований для того, чтобы запросто от него отказаться.

При поверхностной трактовке опыта невозможно убедительно доказать абсурдность желания. Лукавая игра с методологическим сомнением соблазняет мыслить примерно так: «Поскольку все достижимые объекты неизбежно разочаровывают, стоит ими завладеть, я раз и навсегда отказываюсь от них в пользу недостижимого».

В «Двенадцатой ночи» идеал недосягаемости носит имя Оливия. Она кажется настолько неприступной, что у герцога есть все основания искренне оплакивать непрочность всех желаний — и одновременно пребывать в непоколебимой уверенности, что его влечение к Оливии пребудет вечно. Океан равнодушия, полагает Орсино, рано или поздно смывает все желания, но страсть к Оливии ему не поглотить никогда — по той простой причине, что она никогда не будет утолена. Оливия навсегда остается недостижимой — не только для герцога, а для всех мужчин. Эта мысль остается в тени, Орсино ее не признает открыто и не проговаривает, но именно она определяет его жизнь. Человек, провозгласивший бессмысленность всех желаний, почему–то держится за свою страсть к Оливии. Его поведение кажется «иррациональным», но лишь до тех пор, пока мы не поймем, что на самом деле он ищет не наслаждения, а возможности сохранить желание любой ценой.

Было бы ошибкой думать, будто страсть в пьесах Шекспира всегда ищет утоления. Так происходит, пожалуй, только в ранних комедиях. Орсино же дорос до той стадии, когда под тяжестью постоянных разочарований желание перестает искать наслаждений. Оно отказывается от удовольствий ради того, чтобы сохранить себя. Орсино — первый, но далеко не последний пример такого горестного выбора.

Его страсть к Оливии рождается из глубин разочарованности, а не вопреки ей. «Рационально объяснимая» причина страсти существует, но она такова, что сам Орсино в ней не признается даже самому себе; мы можем только