Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

У него меч весь в крови, шлем изрублен сильнее, чем у Гектора. Какой взор, какая стать! Славный юноша! Ему нет еще двадцати трех. Ура! Ура! Да здравствует Троил! Будь у меня сестра — грация и дочь — богиня, он мог бы выбирать между ними. Восхитительный юноша! Что там Парис! Парис — просто тряпка. Ручаюсь, Елена уступила бы его даром, да еще свой глаз отдала бы в придачу.{94}

(I, i, 226–239)

Бурная назойливость Пандара не менее утомительна, чем современная реклама, но Шекспиру важно показать роль повторов. Если постоянно твердить об одном и том же, неизбежно возникнет соблазн подражания.

Показательная сама по себе, эта литания — не более чем уловка, броская обертка, в которой посредник пытается повыгодней «подать» свой основной маркетинговый ход — упоминание о Елене. Ее имя появляется в последней строке, казалось бы, случайно, вне связи с основной темой, но для коварного Пандара — это надежное оружие, намеренно замаскированное оружие. Даже если Крессида не поверит, что Елена влюблена в Троила, картина, которую настойчиво подсовывает ей дядюшка, предполагает обязательное присутствие третьей стороны, выступающей «образцом» для подражания. Однако сама героиня видит в происходящем вневременное чудо чистой любви.

Оба персонажа твердо убеждены в том, что Пандар не имеет никакого отношения к их взаимному чувству и всем сердцем верят, что сила их влечения — залог его «неповторимости». Этим они радикально отличаются от Протея из «Двух веронцев», который, как мы помним, вполне осознавал миметическую природу собственной страсти. Раннему Шекспиру только предстояло открыть те изощренные приемы умолчания, какие появятся в его более зрелых пьесах. Крессида — убедительное доказательство того, что он освоил это искусство.

Пока Пандар находится рядом, она ничем не выказывает своих чувств к громко разрекламированному Троилу, но стоит дяде уйти, она произносит весьма показательный монолог, который служит ключом к трактовке всей любовной коллизии:

Ах, лучше знаю я, каков Троил:

Не в зеркале похвал Троил мне мил.

Но помню я, мы ангельски прекрасны,

Пока желают нас и жаждут страстно:

Всем любящим полезно это знать —

Мужчина хвалит то, что хочет взять.

Но, чуть достигнут им предел желаний,

Бледнеет пыл молений и мечтаний.

Понятен мне любви закон один:

Просящий — раб, достигший — властелин.

Пускай же в сердце страсть моя таится:

В глазах моих она не отразится.{95}

(I, ii, 289–300)

Крессида скрывает свое желание от дяди, поскольку вполне здраво решает не поддаваться искушению. Она неопытна, но достаточно умна, чтобы интуитивно открыть тот поведенческий закон, который во все времена помогал выжить в эротических джунглях. Мудрая женщина, догадываясь о миметической природе влечения к ней, из стратегических соображений не спешит отдаться своему возлюбленному. Крессида осознанно делает то же, что Оливия в «Двенадцатой ночи» делает спонтанно, просто от скуки, реагируя на страсть Орсино. Отказываясь уступить Троилу, она разжигает его желание и тем самым смещает центр влечения на саму себя.

Во второй сцене третьего акта Троил и Крессида стараниями Пандара, наконец, соединяются и полностью отдаются чувствам. «Увлекшись», Крессида забывает о своем намерении; она открывает возлюбленному свою недавнюю стратегию, от ее благоразумия не остается и следа. Шекспир явно старается изобразить влюбленную женщину, готовую в ущерб себе отказаться от всех игр и маневров.

Любопытно, что Крессида в этой сцене напоминает шекспировскую героиню, какой повезло с репутацией гораздо больше, чем несчастной любовнице Троила, а именно Джульетту. В сцене, вполне сопоставимой с той, о которой мы ведем речь, Джульетта признается Ромео, что готова притвориться «недотрогой», лишь бы разжечь страсть у своего возлюбленного. То, что она рассказывает о своей стратегии обольщения предполагаемой жертве, исключает возможность подобных действий и одновременно свидетельствует о ее полной покорности Ромео. Аналогично поступает и Крессида:

[Крессида] Я становлюсь смелей. Ну что ж, царевич:

Я много, много дней тебя люблю!

Троил: Зачем же так горда была Крессида?

Крессида: Горда на вид, но я уже была

Покорена при самом первом взгляде.

Я долго не хотела говорить

Об этом, чтобы ты не стал тираном.

Но я теперь скрывать любовь не в силах:

Она сильней меня. О нет! Я лгу!

Как дети расшалившиеся, мысли

Повиноваться мне уж не хотят.

К чему я это попусту болтаю?

Кто будет верен нам, коль так беспечно

Мы собственные тайны предаем?

Да, я люблю, но не искала встречи…

Ах, если б женщины имели право,

Которое дано одним мужчинам

В своей любви открыто признаваться!

Любимый! Прикажи мне помолчать,

А то я увлекусь и наболтаю

Такого, в чем раскаиваться стану.

Смотри, смотри, мой друг! Твое молчанье

Заставило меня заговорить

И в слабости моей тебе признаться!

Закрой мне рот, прошу тебя, царевич!{96}

(III, ii, 112–131)

Сцена, в которой Крессида отдается Троилу, приносит себя ему в дар, позволяет лучше понять их последующие отношения. Во второй сцене четвертого акта герои появляются наутро после ночи любви. Крессида, как и раньше, лучится любовью к Троилу, однако герой переменился. На словах он по–прежнему нежен, но влюбленные так себя не ведут. Теперь он торопится уйти:

[Троил:] Рассвет холодный, милая: уйди!

Крессида: Любимый, только дядю позову я,

Чтоб отпер он калитку.

Троил: Не тревожь

Его напрасно. Ляг! Пусть сон смежит

Прекрасные глаза и принесет

Забвенье, как беспечному ребенку.

Крессида: Но утро так прекрасно.{97}

(IV, ii, 1–7)

Крессида не обманывается показной заботой. Троил отсылает ее в постель — на сей раз одну. Он охвачен страстью войны, рвется к другим юношам. Конечно, он гордится своей прелестной возлюбленной, но что пользы от этой гордости, если о ней не знают друзья? Эротический триумф требует свидетелей. Троилу нетерпится похвалиться своей победой перед девяноста девятью братьями.

Крессида это чувствует. «Скучаешь ты со мной?» — спрашивает она. В ответ Троил пытается спрятать неловкость за банальной риторикой:

О Крессида!

Когда бы петухи крикливым пеньем

И жаворонки день не разбудили,

Прогнав нас укрывающую ночь,

Я не ушел бы.{98}

(8–11)