Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Ее не допуская даже в мыслях.

И даже смерти брошу вызов я

Во имя чести женщины, как Гектор.

Тебя я заклинаю: «будь верна»,

Чтоб ты уверилась, что все вернется.

Крессида: Рискуешь ты, но буду я верна.

Троил: Я постараюсь этот риск уменьшить.

Возьми наручник мой — в залог любви.

Крессида: А ты в залог прими мою перчатку.

Но, милый, как мы встретимся с тобой?

Троил: Как? Подкуплю я греческих дозорных,

Чтоб этой ночью повидать тебя.

Но только будь верна!

(72–74)

Троил заклинает «будь мне верна» с той же настойчивостью, с какой еще недавно твердил «простудишься», а сам тщетно пытается переварить сказанное о веселых греках. Он, в отличие от Крессиды, тугодум, но смысл этой поговорки он улавливает сразу.

Настырные просьбы о верности явно раздражают его возлюбленную:

[Крессида. ] Верна! О боги!

Опять о том же!

Троил: Милая, увы!

Данайцы преисполнены достоинств:

Они красивы, вежливы, умны.

Природа к ним щедра, но воспитаньем

Они ее великие дары

Преображают в подлинное чудо.

К тому ж, нас соблазняет новизна.

Нет, нет, я все же чувствую тревогу

И не могу от ревности уйти.

Но, милая, ведь это ж так понятно!

(75–82)

От одной мысли о том, что Крессида может соблазниться греками, к Троилу возвращается былая любовь. Чем, если не миметическим желанием, можно объяснить эту чудесную метаморфозу? «Второе рождение» Троиловой страсти — переломная точка коллизии, событийный поворот, исключительно важный в контексте нашего исследования.

Однако здесь требуется уточнить: исток «вновь вспыхнувшей страсти» надо искать не в субъекте, в Троиле, который только что был холоден и расчетлив, и не в объекте, в его возлюбленной: Крессида не могла перемениться в один миг, а секундой ранее никаких сердечных чувств не вызывала. Желанной она стала лишь потому, что напомнила Троилу об эротических достоинствах греков. Разве возможны более убедительные доказательства вторичности его желаний?

Бесспорно, сейчас Крессида — не тот «вожделенный предмет»{100}, каким она была до того, как уступила Троилу, но ее можно потерять, если она увлечется другим. Опасность такой потери немедленно обращает обесцененный объект в бесценный и желанный. Говоря словами Крессиды, «Мужчина хвалит то, что хочет взять». Страх, который упоминанием о греках заронила в сердце любовника героиня, превращает сладостные воспоминания о недавней ночи в горькую муку. Определенно, Троилу было бы легче, не знай он Крессиду.

«Ожившая страсть» Троила перемешана с завистью к грекам. К его несчастью, Крессида это понимает. Будь менее умна, она, скорее всего, успокоилась бы и возликовала: «Ура! Он снова меня любит!» Однако героиня прекрасно понимает, что влечение Троила не имеет ничего общего с настоящей любовью:

[Крессида:] О боги!

Не любишь ты меня!

Троил: Да будь я проклят,

Коль это так! Не в верности твоей

Я выразил сомненье, а в своих

Достоинствах: я не умею петь,

Отплясывать ла–вольт, сладкоречиво

Беседовать, затейных игр не знаю, —

А греки все в таких делах искусны.

Но в этих совершенствах несомненно

Таится дьявол, искушая нас.

О, не поддайся этим искушеньям!

Крессида: Ужель ты сомневаешься во мне?

Троил. Нет, но порою против нашей воли

Мы демонами для себя самих

Являемся и обуздать не в силах

Ни слабостей, ни склонностей своих.{101}

(IV, iv, 82–97)

Самодовольство Троила сменяется паническим страхом. Божество любви в один миг обратилось в сиволапого мужика. Единственное, что осталось у него от недавнего величия — ревность, а истинные божества теперь — греки.

Наш троянский парень мнит себя ниже соперников по двум причинам. Во–первых, он не обладает теми достоинствами, какие сам опрометчиво описывал Крессиде, а во–вторых, потому что отныне греки смогут беспрепятственно виться вокруг нее днем и ночью, а несчастный влюбленный ее, возможно, теряет. Минуту назад ему казалось, что Крессида вцепилась в него мертвой хваткой и граница между станами надежно защищает его от женских посягательств, а сейчас та же линия, разделяющая вражеские лагеря, стала дьявольским препятствием, пособницей коварных «демонов», которые угрожают «истинной любви».

Каждое слово похвалы грекам указывает на то, что Троил мечтает им уподобиться. Какой влюбленный молодой человек не захочет «отплясывать ла–вольт»? Но, увы, Троил не так молод, чтобы получить греческое образование. Единственное свойство греков, которому он может подражать, — их женолюбие, а точнее, неизбежное, как ему кажется, влечение к Крессиде. Несомненно, эта похоть пока еще вымышленная, но так будет продолжаться недолго: Троил сам запустит миметический механизм желания, когда передаст свою возлюбленную Диомеду.

Бедняга Троил! Его триумф был недолгим. Замышляла ли Крессида свой блестящий маневр — или же следовала тому, что наши родители называли «женским инстинктом»? Как бы то ни было, результат превзошел самые смелые ожидания. Всего пять слов («Несчастная Крессида среди веселых греков») — и в ее отношениях с Троил ом происходит переворот.

Сначала Крессида выбирает стратегию «дистанции». Она хороша, но лишь до тех пор, пока Крессида от нее не отказывается, а это случается довольно скоро. Как только Крессида перестает владеть ситуацией, ей приходится придумывать нечто новое. В конце концов, она находит более действенный и остроумный ход и прибегает к нему, как только оказывается в стане греков. Иными словами, она быстро усваивает урок, который не способна постичь Елена из «Сна в летнюю ночь» даже после того, как более опытная Гермия открывает ей эту премудрость:

[Елена:] Но научи меня: каким искусством

Деметрия ты завладела чувством?

Гермия: Я хмурю бровь — он любит все сильней.{102}

(I, i, 192–194)

Охватившее Троила второе желание связано с первым не более, чем с его равнодушием в промежуточный период. Это второе желание рождено Крессидой и вскормлено веселыми греками. Первое желание породил Пандар и развила стратегия дистанции Крессиды. Момент равнодушия в промежутке между двумя фазами желания — ключ к интерпретации всей пьесы.

После того, как Троил вверяет свою возлюбленную Диомеду и с ужасом наблюдает за душераздирающей прелюдией ее нового романа, он разражается речью, достаточно отчаянной и безумной, чтобы Улисс изумленно воскликнул: