Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

елизаветинскую эпоху средневековый рассказ о Троиле и Крессиде был настолько популярен, что мельчайшие аллюзии на него тут же вызывали бурное осуждение Крессиды. Шекспир не надеялся, что его пересмотр сюжета о любовниках переубедит простецов.

Вероятней всего, пьесу не поняли уже на премьере, но драматурга это не смущало, более того, входило в его замысел: трагедия была написана так, что допускала две полярно противоположные трактовки. Чтобы добиться успеха в Лондоне 1600 года, драматургу приходилось следовать примерно те же правилам, каким вынужден подчиняться современный режиссер или телепродюсер. Ему запрещалось вносить беспокойство в умы почтеннейшей публики; это было условие выживания — и ничего больше. Он должен был хотя бы внешне считаться со всеми общественными предрассудками. Стесненным условностями талантливым авторам ничего не оставалось, как писать одновременно для толпы и для нескольких «избранных», иначе говоря, добиваться той многозначности, которая позволила бы угодить вкусам обеих сторон.

Ранее я пытался показать, что амбивалентность определяет поэтику «Сна в летнюю ночь». Нечто подобное — и одновременно совершенно иное происходит в «Троиле и Крессиде». На сей раз Шекспиру не надо было иметь дело с компанией нервических и самовлюбленных аристократов. Трагедия свободна от штампов, однако стереотип «положительного» Троила и «отрицательной» Крессиды ставит перед исследователем вопрос, подобный дилемме более ранней комедии; отвечать на него надо похожим образом. Шекспиру явно не хотелось отдавать дань затасканным сексистским клише, но решительно их отбросить или открыто пересмотреть не позволяли конвенции. Поэтому он вынужден предлагать трактовку, одновременно и привычную настолько, чтобы ее приняла массовая публика, и достаточно самобытную, дерзкую и остроумную, чтобы угодить узкому, но очень дорогому для него кругу искушенных друзей.

Если воспринимать «Троила и Крессиду» как блестящую попытку разрешить эту вполне вероятную дилемму, мы сможем лучше понять те особенности трагедии, которые обычно ставят в тупик шекспироведов. Пока ее читают как «черно–белую» пьесу, многие коллизии кажутся бессмысленными, но стоит допустить, что драматург посылает разным группам зрителей противоположные сигналы, во многих «частностях» обнаруживается бездна смысла.

В начале третьего акта есть краткий эпизод, явно противоречащий той трактовке любовной коллизии, которую я предложил в последней главе. Это громкое, но незначительное повторение сексистского клише. Перед тем, как молодые люди взойдут на ложе любви, Пандар берет с них торжественную клятву:

[Пандар] Дай твою руку, племянница. Если только вы когда–нибудь друг другу измените, после того как я положил столько сил, чтобы свести вас, — пусть до самого конца мира всех злосчастных, незадачливых сводников зовут Пандарами, всех [не]верных мужчин — Троилами, а всех коварных женщин — Крессидами. Аминь.

Троил: Аминь.

Крессида: Аминь.{105}

(III, ii, 197–205)

Эта странная клятва — часть стратегии, которая помпезно, но неосновательно поддерживает тот стереотип, который опровергается миметическим взаимодействием между двумя любовниками. Эта нелепая jeu de scene{106} напоминает яркий рекламный транспарант, на котором огромными буквами написан популярный, но пустой слоган. Пандар размахивает им так рьяно, что зрители, ошеломленные нагромождением, как им кажется, бессмысленных трудностей, могут объединиться вокруг лозунга — и успокоиться. Нельзя сказать, чтобы «верного Троила» и «коварной Крессиды» не было в пьесе вообще; приверженный традиции зритель слышит со сцены нечто, для него несомненное, и может спокойно уснуть, не мучаясь раздумьями о загадках этой странной пьесы.

Любопытно, что первый издатель трагедии Хенмер поменял «всех верных мужчин» на «неверных», что, безусловно, ближе к общему смыслу шекспировского текста и перекликается с репликами, предшествующими клятве. Бенжамин Хит в работе Revised of Shakespear's Text (1865) утверждал:

Конечно, верным будет … старое прочтение. По замыслу автора, несомненно, заклятие должно быть таковым, чтобы оно исполнилось в событии, что отчасти и происходит в тот же день. Однако имя «Троил» не стало нарицательным для неверного любовника, и, если слепо верить истории, разыгранной в пьесе, герой не заслужил такой репутации, в отличие от двоих других персонажей, которых поистине заслуженно покрыло проклятие позора. [107]

Все современные издатели сходятся в том, что «верный» — более точное прочтение. По мнению Уильяма Эмпсона:

Исправление на «неверный» ошибочно, так как это, очевидно, произносилось с края авансцены, адресуясь прямо к аудитории, апеллируя к тому, что, как известно, должно было произойти; в финале сцены драматург словно показывает пальцем на каждого из персонажей и говорит: «Здесь все, как на ладони, и вы, конечно, понимаете, чего мы, лицедеи, на самом деле, стоим. [108]

Мне близка эта точка зрения, но совсем по другим причинам, нежели те, какие обычно приводят. Текст пьесы насмехается над Троилом, но Шекспир сознательно вводит в заблуждение тех, кто не хочет или не может вместить миметическую интерпретацию любовного сюжета.

Клятва, которую произносит Пандар, слишком примитивна и грубо скроена; ничего, подобного ей, мы в тексте не найдем. Однако, чтобы ублажить массового зрителя, Шекспир придумывает более интересный ход: он скрупулезно и почтительно следует средневековой легенде. Как, должно быть, заметили мои читатели, миметическая трактовка никоим образом не искажает исходный сюжет и не грешит против фактов. В финале пьесы Троил, как и герой средневекового сюжета, влюблен в Крессиду еще сильнее, чем прежде; он остается физически верным своей возлюбленной, тогда как она ему физически неверна; именно это я имею в виду, когда говорю о почтении к фактам. Троил верен, а Крессида коварна, как того требует традиция, то есть факты незыблемы, и герой упивается своей самоправедностью именно потому, что «правда факта» — на его стороне. Если бы он стал судиться со своей возлюбленной, несомненно, выиграл бы процесс.

Буква сюжета остается неприкосновенной; но дух его полностью меняется, чего никогда не понимали критики. Формально лозунг «верный Троил» и «коварная Крессида» остается в силе, но миметическое взаимодействие — основной ход, к которому прибегает Шекспир, — полностью меняет смысл происходящего. Физическая неверность Крессиды превращается в своего рода возмездие за духовную неверность Троила — больший из двух грехов, поскольку к нему ничто не подталкивает и именно с ним приходит соблазн.

Причина Троиловой ярости — вовсе не в преданности Крессиде, а в том, что его псевдонарциссизм потерпел поражение. Безумная ревность не оправдывает Троила; она вызвана исключительно присутствием «веселых греков», а не «глубокой и прочной любовью» к Крессиде. Крессида всего лишь поступает с Троилом так, как рано или поздно, при первой возможности он поступил бы с ней, не измени она первой. После ночи любви герой уверен, что Крессида отныне и навсегда предоставлена его милости, но она загоняет его в ловушку, из которой ему на сей раз не выбраться.

Автор настолько искусно