Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Пока доблести Ахилла не «согреют других» — не вызовут у них завистливый восторг и не «вернутся с отраженной силой к источнику», то есть к Ахиллу, — он не способен «познать» свои достоинства. Его слава обретает реальность только тогда, когда подтверждается лютой завистью достойных соперников. Сказанное Улиссом полностью совпадает с тем, что чувствует в эту минуту Ахилл, и тот с готовностью соглашается:

Да это так и есть!

Ведь даже красоту свою познать

Мы можем, лишь увидев отраженной

В глазах других. И даже самый глаз

Не может, несмотря на совершенство

Строенья, видеть самого себя.

Но если глаз глаза других встречает,

В глазах других читает он привет.

Ведь и познанье не в себе самом,

А в том, что познает, черпает силу.

(102–111)

Таков парадокс человеческого «я», таинственное единство сосредоточенности на себе и зависимости от других. Разнонаправленные, противоречащие друг другу, эти свойства неизменно сочетаются, и соединение их заставляет людей тянуться друг к другу, даже если разделяет внешне и разрывает изнутри. Именно в этом противоречии — неиссякаемый источник общественных и внутриличностных конфликтов. Чем настойчивей мы претендуем на богоравную самодостаточность, чем ревностней поклоняемся себе, тем тотальней наша зависимость от других, тем охотней мы отдаем себя во власть бесчисленных тиранов.

Мысль эта очень важна, и Улисс проговаривает ее дважды, словно хочет убедиться, что Ахилл адекватно осознает свою рабскую зависимость от почитателей. Драматургия такого повтора не требует, но Шекспир явно хочет как можно четче изложить свое представление о том, насколько наше «я» определяется суждениями других:

Я с этой мыслью спорить не хочу,

Но автор доказать еще стремится,

Что будто человек не управляет

Своими совершенствами, пока

Их не применит на других, что будто

Не знает вовсе он себе цены,

Пока его другие не оценят

Достойной похвалой, подобно своду,

Что отвечает на любые звуки,

Или подобно стали, что приемлет

Тепло и свет, но отражает сразу

И облик солнца и его тепло.

(112–123)

Ахилл разочаровывает, и теперь место кумира в воинском пантеоне займет Аякс, недвусмысленно намекает Улисс. Сейчас он похож на прожженного «специалиста по пиару», который советует популярному политику быть ближе к народу. Если Ахилл так и просидит в своем шатре, его «публичный имидж» неизбежно пострадает:

[Улисс]: Кой–кто урвал себе кусочек славы

Другого, что в бездействии погряз.

Уже теперь все увальня Аякса

За честь считают хлопнуть по плечу,

Как будто он уж придавил коленом

Грудь Гектора и Трою сокрушил.

Ахилл: А я забыт.

Прошли передо мною

Без слова доброго и без поклона,

Как скряга мимо нищего, они.{114}

(136–144)

Прежде греческие вожди без устали превозносили Ахилла; теперь они, «скряги», ему в миметической лести отказывают и тем самым превращают его в «нищего», в попрошайку. Однако почитание — одно из тех «благ», выпросить которые невозможно.

Улисс отвечает на эту реплику Ахилла{115} показательным рассуждением о тирании моды в мире, где владычествует миметическое соперничество. Чем жестче состязательность, тем быстрее меняются модные «тренды» и «персонажи», тем чаще возносят и низвергают кумиров, чтобы на их месте тут же воздвигнуть новых. Это мир предельно напряженной, «горячей», пользуясь образом Леви–Стросса, истории, которая иногда раскаляется настолько, что происходящее в ней утрачивает смысл. И снова картина, которую создает Шекспир, поразительно узнаваема:

Есть страшное чудовище, Ахилл, —

Жестокое Забвенье. Собирает

Все подвиги в суму седое Время,

Чтоб их бросать в прожорливую пасть:

Забвенье все мгновенно пожирает.

Разумный муж хранит и чистит славу,

Как панцирь, а не то она ржавеет,

Но ржавый панцирь только для потехи

Пригоден.

…………………………………….

Не уступай дороги, ибо Зависть

Имеет сотни сотен сыновей,

И все за Славой гонятся,

……………………………………..

Ведь Время, как хозяин дальновидный,

Прощаясь, только руку жмет поспешно,

Встречая ж — в распростертые объятья

Пришедших заключает.{116}

(145–168)

Последние несколько строк — превосходное описание того, как популярные телеведущие общаются с гостями их шоу. Шекспир редкостно наблюдателен; ему удается подметить многое из того, что мы, по причине исторической близорукости, нередко приписываем последним десятилетиям, хотя в действительности эти явления если и «новы», то лишь в смысле той «нововременности», которая началась четыре или пять столетий назад. По сути, мы имеем дело с гениальной сатирой на современные нравы, истинные истоки которых кроются в позднем Ренессансе.

На сей раз стратегия Улисса оправдывается: Ахилл вступает в битву, убивает Гектора, но Троянская война на этом не заканчивается. Миметический маневр не разрешает более общий конфликт между греками и троянцами. Улисс, несомненно, человек блестящего ума, но его так захватывает политика желания, тот самый недуг, который он пытается исцелить, что в итоге все его стратегические выкладки приводят к противоположным результатам, а сам он остается ни с чем, как и все прочие. Им движут те же амбиции, что и его соперниками, он столь же миметично зависим и в конце концов будет справедливо наказан десятью годами скитаний по морю.

Вся его стратегия — вычурное самообольщение. Как всегда бывает, ученик чародея попадает в ловушку тех губительных сил, которые сам выпустил на волю. Все его хитрости в конечном счете приводят только к обострению всеобщей болезни. Повсюду воцаряются сумятица и хаос.

В ситуации миметического кризиса наиболее универсальным и всеохватным оказывается метод Пандара. Всеобщему насилию в финале предшествует сцена, в которой сводником (pander) как будто становится каждый. Поначалу кажется, что «пандарические» методы немного выправляют ситуацию, но в действительности они ее только усугубляют, плодят непонимание и раздоры подобно тому, как теплая болотная сырость плодит комаров. Наглядный пример этой закономерности — Троил. Как только он оказывается новым Пандаром для Крессиды, его самонадеянность улетучивается, а влечение, напротив, нарастает, пока не превратится в желание уничтожить препятствия, которым оно обязано своей силой — Крессиду, Диомеда и все греческое войско.

В «Троиле и Крессиде» Венера и Марс то и дело пособничают друг другу. Лозунг «Make love not war» [117] — не для этой пьесы, так как Шекспир видит постоянный союз двух богов. Опять же, Троил — тому подтверждение. В начале пьесы, еще до того,