Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

хочет подчиняться Агамемнону и сам рвется в полководцы. Подобно тому, как Ахилл хочет стать Агамемноном, персонаж рангом ниже, Аякс, изо всех сил старается походить на Ахилла. Лихорадка тлетворного желания поражает всех сверху донизу и приводит к всеобщему разладу.

Следовательно, надо восстановить прежний порядок. Ситуация, если верить Ахиллу, зашла в тупик, и единственным лекарством от недуга служит сам недуг. Облегчить страдания политического тела может только соперничество между тщательно отобранными противниками. Мимесис побеждается только мимесисом. Чтобы сбить спесь с зарвавшегося Ахилла, Улисс предлагает греческим вождям стратегический маневр; далее следует весьма показательная беседа.

Улисс советует столкнуть Ахилла с более достойным соперником. У него уже есть один — Аякс, но его репутация недостаточно высока. Поднять его авторитет в войске могла бы победа над Гектором. Нестор предпочел бы выпустить на бой Ахилла, но Улиссу удается его переубедить. Если Ахилл потерпит поражение, рассуждает он, позор ляжет на всех греков, к тому же они лишатся отважнейшего из мужей, а если он победит, станет заносчивей, чем прежде. Аякс предпочтительней именно потому, что он не первый среди лучших, а второй. Если Гектор его сразит, потеря будет не столь велика, тогда как победа Аякса ощутимо ударит не только по троянцам, но и по самомнению Ахилла:

Его мы как героя вознесем,

Полезно это будет мирмидонцу:

Уж очень возгордился он, и шлемом

Касается чуть–чуть не до небес…

……………………………………………………………..

Так успех иль пораженье

Аякса нам на пользу потому,

Что спесь собьет Ахиллу самому.{113}

(I, iii, 376–386)

Политический маневр Улисса строится по той же схеме, что и месть Крессиды любовнику. Осознав, что Троил к ней охладел, она блестящей репликой о «веселых греках» подбрасывает ему серьезного соперника. Однако в политической плоскости та же стратегия приводит к противоположному результату. Крессида добивается своего, Улисс остается ни с чем, но причина не в действенности метода как такового. После легкой потасовки Аякс и Гектор выясняют, что они — дальние родственники и решают закончить дело миром. Ничего существенного в этой сцене не происходит, усмирить зарвавшегося Ахилла не удается, разве что Аякс «заболевает спесью» совершенно так же, как его соперник. Следовательно, для заносчивого Ахилла надо искать другое лекарство.

В третьей сцене второго акта Улиссу приходит новая идея. Доблестный воин Ахилл в очередной раз отказывается выходить на битву и даже не утруждает себя объяснениями. Агамемнон горестно недоумевает:

Так, значит, он не хочет выйти к нам,

Уважив нашу вежливую просьбу?

(II, iii, 167–168)

Ахилл так раздулся от спеси, объясняет Улисс, что ни с кем не считается. Тогда Агамемнон решает послать к нему Аякса:

Пускай к нему пойдет Аякс.

(Аяксу)

Иди, мой друг, слова привета

Скажи ему: к тебе он благосклонен;

Ты, может быть, его уговоришь!

(178–181)

Вот прекрасный образчик, чего не следует делать в такой ситуации. Чуть раньше простодушный Нестор предлагал выставить на бой непобедимого Ахилла, но Улисс сходу отверг его идею. Этот эпизод Шекспир также начинает с заведомо нелепого предложения, чтобы, отталкиваясь от него, преподать очередной миметической урок. Агамемнон, как и Нестор, не понимает происходящего, и Улисс снова берет на себя роль толкователя:

О Агамемнон, царь! Да не свершится

Такое! Божества да отведут

Аякса от Ахилла! Пусть гордец

В соку своей же спеси, как жаркое

Прожарившийся, ничего иного

Не признающий, кроме вечной жвачки

Тщеславия, — не встретит никогда

Почтенья от того, кого считаем

Мы все ничуть не меньшим, чем Ахилл!

……………………………………………………………………….

Зачем потворствовать надутой спеси

И угли подбавлять в созвездье Рака,

И без того горящего усердьем

К Гипериону славному! О нет!

Тогда Юпитер сам громами грянет:

«Пускай гордец к достойному придет:

Ахилл к Аяксу, не Аякс к Ахиллу!»

(182–199)

Его интерпретация Ахилла — ничто иное, как переведенное на язык политики и войны суждение Розалинды о псевдонарцисизме Фебы в «Как вам это понравится». Самовлюбленность Ахилла подпитывается той же миметической экзальтацией, поэтому сбить гонор с него можно только полным равнодушием.

О непомерной самоуверенности Ахилла известно так давно, что кажется, будто это постоянное, «эссенциальное» свойство его личности, дар, который нельзя отнять у человека. Улисс не принимает «эссенциалистское» объяснение Ахиллова апломба. Он убежден, что даже у самой мощной гордыни (и тем более у нее) нет объективного основания, собственного бытия; она всегда и везде паразитирует на лести. Ахилл самонадеян не потому, что он объективно более силен, славен и проч. — объективные достоинства в гипермиметическом мире никакой ценности не представляют, — а потому, что его окружают преданные подражатели, дающие и без того раздутой самовлюбленности убедительные миметические образцы. Он безостановочно вертится в том же колесе самообожания, что и другие шекспировские псевдонарциссы. Чем выше герой превозносит себя, тем ниже склоняются перед ним глупцы. Эта «горячка гордыни» обуяла его и окружающих так давно, что кажется неизлечимой. Улисс хочет показать, что это не так.

Культ Ахилла можно сравнить с «черной дырой». Он поглощает все, что в нее попадает, включая самого героя, но эта, «человеческая», дыра куда более проницаема, чем астрономическая; она полностью зависит от миметической восприимчивости наблюдателей, от легковерия толпы. Достаточно отвести от Ахилла устремленные к нему бурные потоки желания — и система тут же дает сбой.

Чтобы отрезвить себялюбца, Улисс, как мы помним, сперва предлагает «поставить» на Аякса, но этот ход не срабатывает. Тогда он советует лечить «чуму гордости» нарочитым равнодушием: славнейшему из мужей дают понять, что его славе приходит конец, он теряет былую миметическую притягательность и теперь «не в моде».

С такой стратегией мы уже встречались; по сути, это политический эквивалент той «сдержанности», о которой в первом акте говорит Крессида:

Ахилл стоит у своего шатра!

Вот если б нам пройти спокойно мимо,

Не бросив даже взгляда на него,

Как будто мы о нем не помышляем!

Я сзади всех пойду. Меня, наверно,

Он спросит, почему небрежны с ним.

Тогда я поднесу ему лекарство

Насмешки над чужим высокомерьем

И собственной спесивостью его.

Охотно выпьет он питье такое

И, может быть, в чужом высокомерье,

Как в зеркале, увидит облик свой.

Коленопреклоненьем — все мы знаем

Мы