Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Троил достойный! Даже вполовину

Страдать, как ты страдаешь, тяжело.{103}

(V, ii, 161–162)

На это Троил отвечает:

Да, грек! И боль свою запечатлеть

Кровавыми хочу я письменами,

Пылающими, словно сердце Марса,

Зажженное Венерой! Никогда

Никто, нигде так не любил, как я!

Крессиду так же страстно я люблю,

Как страстно Диомеда ненавижу.

(163–168)

Неисправимо наивный Троил честно признается, что его любовь к Крессиде измеряется мерой ненависти к «ее греку». Это правда; таков один из фундаментальных законов миметического соперничества, безупречно сформулированный в последних строках. Однако Троил не настолько умен, чтобы понять, что эти слова выдают его с головой. Утром он лицемерно клялся в любви, а сейчас он говорит правду. Неверность Крессиды — залог постоянства Троиловой страсти к ней.

Теперь Троил не помнит о своем недавнем равнодушии; он объят гневом праведника. Как и большинство пишущих о нем шекспироведов, наш герой, вопреки собственным словам, воспринимает две вспышки влечения как одну непрерывную страсть и не сомневается в хронологической непрерывности и эмоциональной независимости своего якобы цельного желания. Смельчаку, который дерзнул бы сказать ему о миметической природе его порывов, он в искреннем негодовании, скорее всего, перерезал бы глотку.

Обманутый любовник запамятовал, как он вздохнул с облегчением, узнав о том, что Крессиду возвращают к грекам; сейчас Троил не помнит ни о своих эгоистических расчетах, ни о своем хамстве, ни о том, как высокомерно наставлял Крессиду и вульгарно подыгрывал Пандару, ни о раболепном почтении перед «преисполненными достоинств» данайцами. Он начисто забыл о том, как угасла его страсть в то роковое утро, и вряд ли когда–либо догадается, что в своих нынешних несчастьях он может винить только себя.

Когда Троил вверяет Крессиду «ахейскому послу», Диомеду, он не удерживается от того, чтобы «похвалиться» ее многочисленными достоинствами, и делает это как явный провокатор. Кажется, будто его краткое похвальное слово задумывалось исключительно для того, чтобы убедить единственного адресата в том, какое счастье ему досталось, и Диомед, миметически вдохновленный Троилом, тут же принимает эту мысль как руководство к действию:

Но знай — она превыше всех похвал,

Ты недостоин быть ее слугою.

Нет, это я тебе повелеваю:

Храни ее, не то, клянусь Плутоном,

Будь даже сам Ахилл тебе охраной,

Тебе я горло перережу.{104}

(IV, v, 123–129)

Из–за своего тщеславия, самовлюбленности и глухоты к другим Троил то и дело нарывается на неприятности, но сам никогда не станет искать причины своих бед в себе. Он принадлежит к той же славной плеяде, что и Валентин, Коллатин, Сильвий и многие другие, но эти персонажи, по крайней мере, способны анализировать собственные поступки. Главный герой «Троила и Крессиды» — полная противоположность Клавдио из «Много шума из ничего».

Троил — из тех, чьи желания требуют коллективной поддержки; теперь ему предстоит соперничать с целой армией «веселых греков». Это типично шекспировская фигура, персонаж, которому необходимо разрекламировать свое счастье, то и дело загоняя себя в положение обманутого мужа ради того, чтобы возгреть охладевшую страсть. Эта слабость индивидуального желания — одиночного, никем не поддержанного, целибатного желания — постоянно появляется у Шекспира, однако эта тема более развита и артикулирована у Троила, чем у более ранних персонажей, за счет множества сцен, в которых ум Крессиды безошибочно распознает исток влечений ее возлюбленного.

Взлеты и спады Троиловой страсти блестяще иллюстрируют фундаментальное различие между Шекспиром и Фрейдом или, в более широком смысле, между миметической теорией и фрейдизмом. Вера в психоанализ предполагает, что истиннный источник наших желаний коренится во внеположных нам культурных нормах. В отличие от шекспировского человека, homo psychoanalyticus не нуждается в том, чтобы ему подсказывали, что желать; его влечет к тому, что запрещено внешним законом.

Запретнейший из всех плодов — мать, поэтому Фрейд и его последователи убеждены, что всех нас влекут матери или те, кто их мог бы заместить. Даже независимые критики, определяющие современную литературную атмосферу, недостаточно независимы, чтобы опровергнуть этот священный принцип. Шекспир ясно показывает его бессмысленность.

Крессида менее всего годится в «материнские фигуры», и тем более не похожа на мать Крессида, принадлежащая Диомеду, та самая, в которую снова безумно влюбляется Троил. И наоборот, бескорыстно преданная, всем сердцем любящая женщина этому мерзкому типу не интересна; он хочет дистанцироваться от нее именно потому, что она слишком верна и непритворна. Если в чем и проявляется материнство Крессиды, то лишь в этом.

Крессида демонстрирует абсурдность попыток объяснить наши желания инстинктивной тягой к «матери» или «материнскому началу». Женщина, неспособная на измену, вряд ли привлечет надолго внимание Троила. Большинство матерей никогда не предают собственных детей. Большинство детей не испытывают сексуального влечения к матери. Троил — ярчайший пример банально–мужского поведения.

Неверно думать, будто внешний запрет наделяет объект той недосягаемостью, какая притягивает желание. Это делают миметические медиаторы, которые становятся препятствиями, выступая как модели для наших желаний. Когда внешний закон задает модель для нас, он всегда выбирает кого–то, чья позиция по отношению к нам не даст ему стать нашим соперником.

Решающее различие между Шекспиром и Фрейдом состоит не в том, что для Шекспира отношения между равными важнее отношений «дети — родители» (это не всегда верно, и «Кориолан» — тому подтверждение), но в шекспировском мире все закрепленные позиции, все культурно детерминированные соперники вытесняются гораздо более мощной идеей самовозведенного препятствия — плода имитации, направленной против имитатора, то есть миметического соперничества.

15. РАЗВРАТ И ВОЙНА. Инверсия средневековой легенды о Троиле и Крессиде

Шекспир отказывается от однолинейного противопоставления образцово–верного Троила и неисправимо–ветреной Крессиды. Но вместе с тем он и не заменяет безупречного героя на героиню без пятна и порока, а радикально переворачивает средневековый сюжет. Его Крессида — тоже часть миметического ада; она не в силах устоять перед внешним блеском, переменчивые увлечения и мелкий расчет выдают в ней наивный боваризм, но врожденная неспособность к лицемерию делает ее более симпатичной фигурой, чем Троил.

Крессиду развратили двое: сначала дядя, потом — любовник. Она безоглядно отдает себя; грех Троила состоит в том, что он пренебрегает этим даром. Видеть в нем невинную жертву — значит совсем не понимать, о чем пьеса.

Люди, как правило, привержены старинным сюжетам и не любят новизны. Они знают легенды наизусть, как дети — сказку на ночь. Перескажите им краткое содержание — и они тут же восполнят все лакуны, уверенные, что воскресили историю в ее первоначальном виде. В