Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

(III, iii, 30–49)

Теперь даже Агамемнон понимает, насколько мудра эта тактика, и обещает, что к ней прибегнут и другие воины:

Совет неплох: последуем ему.

Пусть каждый, на Ахилла не взглянув,

Пройдет надменно или еле–еле

Ему кивнет, — а это для него

Еще обидней! Следуйте ж за мною!

(50–54)

Уверенный в том, что греческие вожди снова пришли умолять о помощи, Ахилл надменно отворачивается. Однако заметив, что ему отвечают такой же надменностью, он оторопевает — славный воин не привык расплачиваться за собственные капризы. Когда и Менелай не обращает на него внимания, герой обескураженно восклицает: «Э! Рогоносец, кажется, смеется?» (III, iii, 64). Если даже человек с непоправимо заниженной самооценкой находит в себе силы для презрения, дела Ахилловы действительно плохи.

Заслышав о «веселых греках» от Крессиды, Троил тут же теряет свое благодушие и начинает жалеть себя. Подобное, по схожим причинам, происходит и с Ахиллом:

Да разве стал я жалок или беден?

Мы знаем, что покинутых Фортуной

И люди покидают. О своем

Паденье мы в глазах друзей читаем

Скорей, чем сами чувствуем его.

(III, iii, 74–78)

Ахилл пытается прогнать подозрительное беспокойство, уверяет себя в том, что все по–прежнему, и он ничего не лишился:

Но я

С Фортуной дружен. Всем я обладаю,

Чем до сих пор по праву обладал.

Так что ж могли они во мне заметить,

Дающее им право перестать

Ко мне с почтеньем прежним относиться?

(III, iii, 87–92)

Действительно, ему по–прежнему принадлежит его главное сокровище — эти взгляды. Увы, но в гипермиметическом шекспировском мире, равно как и в современной оголтело–медийной реальности, ценность человека определяется, по преимуществу, его «публичностью». Именно она подразумевается под «этими взглядами». Стремящийся прослыть «успешным» без устали наблюдает за теми, кто наблюдает за ним: если все желания не устремлены к нему, если «взгляды» обращены на что–то иное, его страсть лишается подпитки, необходимой для того, чтобы непрестанно вращаться вокруг собственной оси. Сейчас у самовлюбленности Ахилла отняли главную пищу, ибо себялюбие, как и прочая самость, включая ненависть к себе, кормится только мнением других.

Избалованный восхищением, которое «утучняло» его гордыню, Ахилл не на шутку пугается. Безразличие — такой же миметический сигнал, как и его противоположность; его вполне могут воспринять как пример для всеобщего подражания. Законодателям мод он более не интересен. Теперь он способен только отталкивать желания, с каждым разом все радикальней; порочное колесо завертелось в противоположную сторону. Совсем скоро толпа свергнет своего недавнего кумира, и тогда Ахиллу действительно не позавидуешь.

Все, кто живет под прицелом общественного внимания — будь то популярные политики или люди искусства, в том числе драматурги, все «публичные фигуры» — рискуют в любой момент скатиться с вершин упоенного самопревозношения в бездны презрения к себе. Чем туже надут воздушный шар гордыни, тем легче его проткнуть. Шекспир говорит о том, что он, человек театра, знает не понаслышке.

Улисс прав: Ахилл никогда не был тем непобедимым героем, каким он казался всем и всегда; не был в смысле самостоятельного бытия. Он всего лишь отражал волну всеобщего восторга, столь мощную, что каждый, включая его самого, принимал отражение за сущность.

Первая миметическая стратегия Улисса в точности соответствует «второму ходу» Крессиды, его вторая стратегия повторяет ее «первый ход»; это еще один политический эквивалент того, что имеет в виду Крессида, когда в первом акте говорит о «сдержанности» («yet hold I off»). Прием беспроигрышный, пока героиня, поддавшись чувствам, не отступает от своей мудрой методы. Тогда она прибегает ко второму способу — и намекает Троилу, мол, приближаются полчища опасных соперников. Те же две стратегии, что действовали в эротической сфере, в обратном порядке используются в сфере политической, но общий принцип остается неизменным: первый прием не срабатывает, второй оказывается успешным.

Этот принцип прослеживается в обеих сюжетных линиях. Шекспир хочет показать: обе стратегии универсальны, но не обязательно всегда действенны; успех или неудача в каждом случае определяются обстоятельствами и тем, насколько искусно и последовательно они применяются. Шекспир представляет зрителю все более или менее значимые перемены в характерах персонажей и течении событий, необходимые для понимания происходящего. Цель очевидна — поколебать чрезмерную самонадеянность «нарцисса», лишив его устремленных к нему желаний, которые служили моделью для самолюбования. Не столь важно, на что направлены желания, когда они меняют объекты — на кого–либо другого, на соперника или эгоистично приберегаются для более достойных объектов. Главное, что псевдонарцисс остается без привычной награды.

Шекспир объясняет все, что показывает, и показывает все, что объясняет. Пересечение совершенно одинаковых, по одному и тому же принципу построенных приемов со сходными результатами, несомненно, ему понадобилось для того, чтобы продемонстрировать одноликость мимесиса: в разных сферах жизни используются одни и те же миметические ходы. Стратегии уныло повторяются: псевдонарциссизму, в чем бы он ни выражался, чуждо многообразие. Каким будет объект, тоже не столь существенно. Важны лишь миметические устремления; только они определяют, что и где желать. А в остальном игры эроса и политические игры власти ничем не отличаются друг от друга.

Ахилл тщетно пытается устоять перед равнодушием греческих вождей, но тут к нему тоном незаинтересованного наблюдателя обращается многомудрый Улисс. Он ведет себя, как доморощенный психиатр, который, видя, что его приятель чем–то опечален, предлагает поговорить о его «проблемах», а в действительности, как и было обещано, делает все, чтобы растравить Ахилловы раны и окончательно сбить с него спесь.

Главная мысль Улисса проста: преуспевающим людям всенепременно требуется публика. Их успех считается очевидным, если только он подтвержден восторженным блеском в глазах тех, кто на них смотрит:

… внутренне и внешне

Богато одаренный человек

Тогда лишь качества свои познает,

Когда они других людей согреют

И возвратятся с отраженной силой

К источнику.

(III, iii, 96–102)

Перед нами — превосходное определение того интердивидуального механизма, который неоднократно, начиная с «Двух веронцев», будет описывать Шекспир. Испорченные личности, прежде всего мужского пола, способны радоваться тому, что имеют, будь то любовница, воинская слава или политическая власть, только отражательно. Их страсть к бахвальству — не более, чем попытка превратить собеседника в безупречное зеркало, в котором, увеличенное во сто крат, отражается их счастье, существующее лишь постольку, поскольку ему завидуют. Только присутствие других, зрителей, обеспечивает его бытие. Именно поэтому Троил так торопится вернуться в мужскую компанию