Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Глупцы мы все — и греки и троянцы.

Поистине Елена хороша,

Коль собственною кровью ежедневно

Ее мы подтверждаем красоту.

(I, i, 93–94)

Война уравнивает в глупости троянцев и греков, ибо пробуждает у обеих сторон непомерно раздутое представление о ценности Елены. Своей мнимой красотой она обязана крови, которую проливают ради «прекраснейшей» обуянные взаимной ненавистью воины обоих станов. В красавицу Елену превращает война. Насилию, чтобы дойти до «точки кипения», нужны постоянно враждующие стороны; всеобщая миметическая эскалация достигает пика только за счет абсолютной «зеркальности», полной симметрии, тождества, родства в стремлении отомстить друг другу. Противостояние греков и троянцев можно бы уподобить тайному братству приносящих кровавые жертвы. В некоторых примитивных культах идолов до сих пор раскрашивают кровью. Кто знает, не из таких ли культов вырос исходный миф о Троянской войне?

Победа на любовном фронте превращает Троила в «ястреба»: идея биться до смерти ради прекрасной женщины кажется ему вполне резонной. В конце пьесы одержимый ревностью герой совсем безумеет: теперь он вынашивает кровожадные замыслы не только против Диомеда, но против всех греков. Если не удастся убить любовника Крессиды, он, обуянный неутолимой жаждой мести, уничтожит других греческих воинов, каждого, кто попадется на глаза. Подобное двойное желание испытывает Диомед; обоюдное насилие повсеместно утверждается в своем праве.

От любви Троила до пылкой ненависти — один шаг, но, как убеждают события пьесы, справедливо и противоположное: взаимная ненависть воинов пропитана эротизмом, и это становится очевидно в сцене «дружеской встречи» воинов в четвертом акте. Инициатором ее, как явствует из предшествующего действия, выступает Ахилл:

Иди зови Терсита, милый друг!

К Аяксу я шута отправлю с просьбой

Сюда троянцев знатных пригласить

Без боевых доспехов после битвы.

Как женщина, сгораю я желаньем

В одежде мирной Гектора узреть,

Наговориться с ним и наглядеться

На лик его.

(III, iii, 234–241)

Из этой реплики видно, что Марс и Венера существуют в неразрывном союзе друг с другом. Встреча происходит сразу после того, как Крессида прибывает в лагерь греков и целуется по очереди с каждым из воинов. И снова бог войны и богиня вожделения празднуют общую победу:

Ахилл: — О Гектор! Я тобой любуюсь!

Я жадно весь твой облик изучаю,

Чтоб наизусть тебя запомнить, Гектор!

Гектор: Кто это говорит? Ахилл?

Ахилл: Ахилл!

Гектор: Так подойди! Дай разглядеть тебя!

Ахилл: Смотри же всласть!

Гектор: Уже я насмотрелся.

Ахилл: Не слишком скоро ль? Я вот, как барышник,

Тебя еще разглядывать готов.

О, укажите, боги,

Какое место в этом сильном теле

Мне поразить, чтоб Гектора убить?

Хочу я знать, где будет эта рана?

Где эта брешь, отверстие, откуда

Дух Гектора великого уйдет?

(IV, v, 231–246)

При том, что Ахилл увлечен Гектором явно сильнее, чем Гектор одержимым мстительностью Ахиллом, было бы неверно преувеличивать это различие и полагать, будто Шекспиру ближе мирные троянцы. В пьесе нет высоких героев и «вилланов», одни лишь миметические двойники.

Конечно, во второй сцене второго акта Гектор произносит блестящее слово в защиту мира, но завершается оно весьма странно. Вместо того, чтобы прийти к ожидаемому выводу, он как будто отрекается от всего сказанного ранее и заканчивает речь призывом к войне. Эта «смена курса» объясняется исключительно миметически: пылкий защитник мира подхватывает ту самую бациллу, об опасности которой он предупреждал несколько секунд назад. Чуть раньше подобное происходит с Троилом. Один за другим, противники войны поддаются ее губительному обаянию. Ничего не поделать, ирония горька, и этой горечью пропитана вся пьеса.

Шекспир последовательно показывает, как поразительно похожи не только Троил и Диомед, но вожди обоих станов, их армии и все люди, разделенные и соединенные насилием. Недаром Улисс и Нестор не без удовольствия смеются над Аяксом, уверенным в том, что он, скромник в глубине души, совсем не таков, как этот Ахилл, тогда как в действительности он ничем не отличается от ложного кумира, чье высокомерие он так рьяно обличает (III, iii, 203–257).

Можно сказать, что реплика Терсита о распутстве и войне (огрубленный вариант рассуждения Троила о сердце Марса, воспламененном Венерой) — квинтэссенция всей пьесы. В трагедии, которая разыгрывается в финале, Марс и Венера, распаленные друг другом, в очередной раз подтверждают неблагополучный и нерасторжимый союз насилия и секса. В этой точке «Троил и Крессида» явно пересекается с гомеровской «Илиадой». Несомненно, шекспировская пародия на греческий эпос гораздо ближе по духу к заслуженно знаменитому эссе Симоны Вейль об одноликости насилия{118}, чем к драме Жироду «Троянской войны не будет».

17. О ПАНДАР!{119}. «Троил и Крессида» и универсальный посредник

Одной сквозной темы в «Троиле и Крессиде» нет. На главную партию не может претендовать даже политическая интрига; она явно уступает тем миметическим манипуляциям, которые проделывает Пандар. Фигура этого странного «гешефтмахера» несет в пьесе огромную символическую нагрузку, поскольку он воплощает сам миметический принцип.

В конце второй сцены, после долгой беседы с дядюшкой, Крессида констатирует: «…ты сводник». Она права, однако эта реплика может ввести в заблуждение, когда понимается слишком буквально. Если Пандар — всего лишь «сводник», то этим занятием полностью описывается его личность и нам кажется, что все с ним более или менее ясно: «Все понятно, — скажем мы, — этот тип — вроде сутенера». И да и нет.

Ко времени Шекспира за фигурой сводника тянулась довольно долгая литературная история. В средневековом фарсе и городской сатире он представал вульгарным, примитивным и пошлым типом; несколько таких образов мы находим в шекспировском театре. Их занятие состоит в том, чтобы за денежное вознаграждение обеспечивать мужчин женщинами легкого поведения; иначе говоря, они удовлетворяют уже существующие желания.

Пандар значительно превосходит этих простодушных «кустарей». Вместо того, чтобы терпеливо привлекать покупателей, он зазывает их сам, рекламирует свой товар, создает собственный рынок. Если страсть по каким–то причинам угасла, Пандар ее оживит или, возбуждающе почесывая нужную амбицию, подтолкнет к новой, более модной. Он блестяще манипулирует не только вашим миметическим желанием, но и влечением выбранного для вас партнера, направляет его желание