Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Внезапно, на середине строки, Улисс сходит с небес на землю, и начинается основная часть его монолога. Он описывает насильственную гибель человеческого общества как такового, упразднение культурного порядка. Хаос в греческом войске — лишь один в ряду многих примеров:

Ода! Едва исчезнет подчиненность [Degree] -

Опора и ступень высоких дел -

Погибнет всё! И как могли б общины,

Чины [Degrees] ученых, братства в городах,

И мирная торговля чуждых стран,

И право первородства и рожденья,

Прерогативы возраста, короны,

И скиптр, и лавр держаться без нее [degree]?

Снимите подчиненность, эту цепь, —

Раздор воспрянет, и явленья все

Придут в боренье. Скованные воды

Поднимут лоно выше берегов,

И комом грязи станет шар земной;

Над слабым сильный будет господином,

И сын замучит дряхлого отца;

Насилье станет правом, и добро

И зло свои утратят имена;

Из спора их рождалось правосудие, —

Его не будет…

(101–118)

Слово «degree» восходит к латинскому gradus в значении ступенька лестницы, вертикальный шаг или зазор между двумя опорами, а в более широком смысле — ранг, сан, иерархия, различение, различие. Это также «вечная распря» между справедливостью и несправедливостью, то же пустое пространство, которое предотвращает смешивание правильного и ложного. Справедливость — не упражнение в идеальной непредвзятости, не полная уравниловка, а кодифицированное неравенство, как, впрочем, и вся культура.

Разграничение между degrees во множественном числе, например «чины ученых», и Degree в единственном предполагает, что в рамках данной культуры все специфические degrees, или различия, имеют нечто сродственное, так сказать, «семейную атмосферу»; все они — частные проявления одного и того же дифференцирующего принципа, Degree (Различие) с большой буквы, единство которого обеспечивает устойчивость и само существование культурных систем.

Основополагающий принцип миропорядка воплощает верховная власть — «высокий трон солнца» на небе, царь на земле, Агамемнон — в греческом войске. Однако точно так же, как «вождь» может порой не оказаться тем, к кому «тянут все, как тянут в улей пчелы», бывают времена, когда планеты задумывают «вращаться в беспорядке», а человеческие установления расшатываются.

Метафора музыкальной струны (string){130} отсылает к модерному пониманию структуры. Пока сохраняются различия между нотами, мелодия узнаваема независимо от того, как, в какой тональности, на каких инструментах она исполняется, независимо от всех «украшений», вариаций, вставок. Когда структура утрачивает центр, в ней учащаются хаотические сдвиги и замещения, однако сама она не разрушается; нечто подобное происходит, на мой взгляд, в «Троиле и Крессиде». В отличие от структуралистских и постструктуралистских теорий, сторонники которых отстаивают философский выбор между центрированными и децентрированными структурами, шекспировская концепция предполагает диахронический сдвиг от первых ко вторым, последовательность шагов, ведущих к более радикальному деструктурированию. Любой человеческий «уклад» по природе своей хрупок, локален, ограничен во времени.

Монолог Улисса — это нетривиальная вариация рассуждения о «Великой цепи бытия», которая должна оставаться неизменной и вечной; в противном случае будет поколеблено метафизическое и средневековое представление о Бытии. Социальные установления — звено в этой цепи — тоже незыблемы. Конечно, из–за человеческой падшести время от времени в ней могут случаться отдельные потрясения, но ничего, подобного тому поразительному распаду, который описывает Улисс.

Шекспир работает с понятием «Различие» (Degree) так, как никто до него. В поисках аналогов его концепции надо идти не к предшествующей, а к последующей философской традиции, возможно, в направлении позднего Хайдеггера, отождествлявшего бытие с Differenz als Differenz{131}.

Столь же самобытно Шекспир осмысливает последствия устранения Различия: «…мы ослабим струны — и сразу дисгармония возникнет». Все, что прежде существовало в гармоническом единстве, превращается в уродливый сплав враждующих противоположностей. Будучи не более чем различиями, духовные и материальные ценности утрачивают свою реальность, как и ученые степени, эти частные проявления Различия.

«Раздор воспрянет, и явленья все придут в боренье» (110){132}. Некогда различные сущности обращаются в обезразличенных двойников, которые хаотически сталкиваются друг с другом, словно незатаренные грузы на палубе корабля в шторм. Их разрушительная сила уничтожает все объекты совместного притяжения, лишает противоборство всякого смысла. Сталкивающиеся сущности не обладают самостоятельными значениями, достаточными, чтобы именоваться оппозициями, поэтому Шекспир называет их одним из самых размытых слов в языке — «вещь» (thing){133}. Смысл как таковой обусловлен принципом различения, который уже не действует. Различие — это сама символизация.

«…грубый сын отца убил бы, не стыдясь нимало»{134}. В ситуации кризиса возможны любые преступления, в том числе отцеубийство. Причина, по которой выросшие сыновья убивают отцов чаще, чем отцы — сыновей, очевидна: повзрослевшие сыны моложе и сильнее тех, кто их породил. Однако в данном случае тема отцеубийства не столь значима, как у Фрейда. Если проанализировать, как описывается «раздор» в этом фрагменте, мы без труда обнаружим тот же тип конфликта, какой находим у Шекспира везде, — противостояние, вызванное не интеллектуальными, духовными и прочими различиями, в которых антагонисты тщетно пытаются найти рациональные и этические оправдания, а взаимной имитацией желания.

Разрушение Различия вызывает приступы миметического соперничества, по силе подобные бедствиям; они — непременная часть этой апокалиптической картины. Эти социальные и патологические бедствия сами по себе обезразличены. Кажется, что принцип различения подавит миметическое соперничество, но и он не устоит перед смертельной болезнью, которую пытался предотвратить.

Подтверждение этой интерпретации дает сам монолог Улисса, точнее заключительные десять строк, в которых на чистом миметическом языке — особом, узнаваемо шекспировском театральном языке — сказано то, что чуть выше было сформулировано в более абстрактных философских категориях:

Великий Агамемнон,

Коль в обществе ступени устранить,

Настанет всюду хаос.

Ведь их забвение ведет к тому,

Что с каждым шагом мы идем назад,

Стремясь вперед. Когда не чтят вождя

Кто ниже лишь ступенью, их самих

Не чтят ближайшие, а тех — кто ниже;

Дурной пример, что подан сверху вниз,

Всех заражает завистью бесплодной,

Соперничества бледной лихорадкой…{135}

(124–134)

Ключевое слово монолога — соперничество (emulation) — означает не что иное, как миметическое соперничество, просто и ясно; это шекспировский термин для него. Вместе с однокоренным прилагательным соперничающий (emulous) оно появляется в «Троиле и Крессиде» семь раз{136}. Если подразумевать под ним миметическое соперничество, становится понятно, почему оно называется «бледным», бескровным: оно исподволь высасывает жизнь из всех, кто в него втянут — и оставляет лишь пустую оболочку. Поначалу создается впечатление, будто оно повышает ценность «вожделенного предмета». От ее «болезненной лихорадки» вспыхивают щеки всех Елен