Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

присутствующая в восьми непревзойденных строках о греческом войске, разбитом лихорадкой соперничества, равно как и во всех последующих коллизиях — Ахилл и Патрокл, Аякс и Терсит и т. д.

Очевидно, что это шекспировское Различие не имеет ничего общего с отжившей средневековой идеей, которую он, если и позаимствовал, то лишь для декоративных целей. Это одна из основных составляющих его миметической теории. Даже если эта шекспировская схема не устраивает нас в качестве социальной теории, мы не вправе считать ее незначительным отступлением.

19. ОТЦА ДОЛЖНА СЧИТАТЬ ТЫ КАК БЫ БОГОМ{139}. Кризис Различия в «Сне в летнюю ночь»

Беспорядок — бессмысленное понятие, если за ним не стоит хотя бы относительный порядок. Если суждения Улисса принять за ключ к комедиям, мы увидим, что хаос и разлад расшатывают также и один из традиционных институтов, не способный более обеспечить внешнее опосредование, которое изначально в нем предполагалось. Этот институт — семья. В конце XVI века семья была еще в принципе патриархальной. Шекспировская идея Различия (Degree) должна означать две вещи: (1) предполагается, что отец главенствует в семье как образец для внешнего опосредования, а не как откровенный деспот, каким он видится из нашего времени; (2) этому образцу более не подражают.

«Сон в летнюю ночь» иллюстрирует оба предположения. Уже в первой сцене Тезей, герцог Афинский, говорит Гермии, что дочери следует принимать отцовские желания как Божью волю и подчинять им свои:

Отца должна считать ты как бы богом:

Он создал красоту твою, и ты

Им отлитая (imprinted) восковая форма;

Ее оставить иль разбить — он вправе.

(I, i, 47–51)

В начале жизни еще не способная к самостоятельному выбору, Гермия была «запечатлена» (imprinted) отцом, поэтому теперь, когда она достаточно повзрослела, ей по–прежнему следует желать исключительно того, чего хочет для нее родитель. От дочери ждут не просто послушания; она должна влюбиться в человека, которого предназначил для нее отец.

Мотив «запечатления» для Шекспира важен. Он появляется в самом начале комедии: отец Гермии винит Лизандра в том, что тот «впечатлел в ее душе свой образ»{140}. Иными словами, Эгей видит в Лизандре не потенциального супруга своей дочери, а узурпатора отцовской власти, пройдоху, который ловко манипулирует воображением юной барышни, самозванца, претендующего на роль посредника ее желаний.

Понятием запечатление / импринтинг современные этологи описывают прочную, точнее, неразрывную миметическую связь между новорожденными позвоночными и первыми, увиденными ими, взрослыми особями. Шекспировский образ вполне вписывается в это представление, но с одной оговоркой: люди, в отличие от животных, не запрограммированы пожизненно; по мере взросления они могут либо сознательно отказаться от первоначального «запечатления», либо добровольно снова и снова подтверждать его. Таким образом, в семье, как и в греческой армии, традиционный порядок, Различие, не означает отсутствие миметического желания, но направляет его по указанию высшего авторитета.

В этой пьесе нет желания без образца. Если молодые люди не выбирают образец, заданный Различием, они следуют прихотям моды их окружения, подражают приятелям и друзьям: вчера — Деметрию, сегодня — Лизандру, еще кому–нибудь завтра. Гермия восстает против тирании внешнего опосредования ради того, что ей кажется полным отсутствием тирании, ее самостоятельным и спонтанным выбором. На пути к блаженству самодостаточных она видит только одно препятствие — «фигуры отцов», тогда как в действительности она полностью подчинилась тому, что в наши дни принято называть «давлением среды»; иными словами, сменила форму отчуждения. Единственное и обычно мирное божество внешнего опосредования превратилось во множество гнусных мелких бесов.

Гермия полностью переворачивает Различие; она не только отказывается подчиняться Эгею, но хочет, чтобы отец подражал ее желаниям:

Как бы я

Хотела, чтоб отец смотрел моими

Глазами!{141}

(I, i, 56)

Именно это, то есть смотреть глазами дочери, отцу делать не подобает, однако он, как может показаться, на некоторое время уступил, когда поддался на уговоры дочери и принял Деметрия, которого она увела у Елены; теперь та же Гермия требует, чтобы отец одобрил ее нового избранника.

Почему Эгей отказывается? Дело не в чести семьи — Лизандр, мы знаем, столь же хорош, как и Деметрий. Тогда почему всегда сговорчивый отец на этот раз взбунтовался? Что это, старческое упрямство? Или пресловутая родительская деспотия? А может, все дело в извращенном сексуальном влечении, которое дочери возбуждают в отцах?

В отличие от новомодных «духовных учителей и тайновидцев», Шекспир столь вычурных объяснений не ищет. На мой взгляд, он мыслит гораздо остроумней: Гермия злит отца тем, что заставляет его поступать непорядочно. Воспитанный в старых честных правилах, почтенный господин связан словом чести, которое он дал Деметрию. Гермия на сей раз зашла слишком далеко, и ее обычно покладистый отец решает поставить ее на место.

Лизандр советует Деметрию жениться на Эгее, коль скоро они так заботятся друг о друге. По наглости молодые люди ничем не отличаются от своих нынешних сверстников. Чем глубже мы вчитываемся в комедию, тем очевидней, что Гермия не тянет на жертву отцовской тирании; тиран здесь кто угодно, только не Эгей, чей зыбкий авторитет подорван с самого начала.

Современный читатель слишком похож на Гермию, чтобы по достоинству оценить иронию «Сна в летнюю ночь». Нам трудно представить, чтобы автор комедии не взял послушно под козырек и не встал в едином порыве под развернувшиеся знамена свободного желания, истинной любви, романтической страсти. Шекспир об этом догадывался. Возможно, мы удивимся, но в его эпоху конвенциональный жаргон мало чем отличался от нашего. «Страсть всегда права», желание по определению невинно, чисто, ищет мира; шекспировская сатира тонка — и вместе с тем безжалостна.

Живи Гермия в 1960–х, она бы непременно заявила, что «хочет жить своим умом». В действительности, независимо от послушания отцу, она живет умом чужим и неизменно предпочитает в любви чужим глазам вверяться. Шекспир заставляет задуматься об этом парадоксе, поскольку в нем переплетены оба типа миметического желания — внутреннее и внешнее опосредование. Если мы не научимся отличать одно от другого в повседневной жизни, то вряд ли различим их в шекспировских строках и, следовательно, не поймем, о чем эта пьеса.

Только в свете оппозиции внутреннего и внешнего опосредования обретают смысл и другие фрагменты комедии. Достаточно вспомнить весьма любопытную реплику Гермии о том, что Афины ей всегда казались «лучше рая», но теперь, из–за счастливой, как можно предположить, любви к Лизандру, они превратились в ад.

И вот — любовь! Чем хороша она,

Когда из рая сделать ад вольна?