Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

некоторая гротескность обличительного слова Тимея была бы уместней в «Троиле и Крессиде», чем величественный, звучащий эпически монолог Улисса. Подобная филиппика прекрасно вписалась бы в более раннюю пьесу, если бы звучала из уст Терсита.

В чем–то речь Тимона отдаленно напоминает «Сон в летнюю ночь»; конечно, не образностью и не языком, скорее, тем, что в обоих случаях персонажи в смятении бегут из родных Афин. Тимон, как и четверо влюбленных, тоскует по пустынному, дикому месту, в котором могло бы утихнуть его горькое буйство.

Хоть и яркая сама по себе, эта пространная тирада — не лучший пример того, о чем мы пытаемся рассуждать. Явная параллель, подобная той, какую мы обнаружили между монологами Титании и Улисса, равно как и между пьесами, в которых они звучат, в данном случае не прослеживается, по крайней мере в той же степени. В «Жизни Тимона Афинского» нет той драматизации миметического обезразличивания и конфликтной десимволизации, которая присутствует в более ранних шедеврах. Почти везде, за исключением нескольких блестящих пассажей, сложность миметического парадокса уступает в этой пьесе место «лобовой» и тривиальной, морализирующей сатире.

Нельзя сказать, что этот монолог так же органически входит в пьесу, как слиты речения Улисса и Титании с произведениями, в которых они звучат. С одной стороны, тираде Тимона явно не хватает теоретической глубины, отличающей две более ранние речи, с другой, она лишена их драматургической оправданности. Это взаимосвязанные недостатки. Тимон разгневан, и на это есть причины, но его речь свидетельствует о состоянии отдельно взятого разозленного ума, а не общества в целом, хотя именно об этом говорят все события пьесы. Таким образом, теряется основная идея «речи о Различии», в высшей степени оригинальная тема о единственном трансцендентном, но конечном основании культурного порядка, который может растворится в социальном кризисе определенного рода. Слово «различие / degree» снова появляется, но только во множественном числе и без того исключительного и трансцендентного значения, которое оно имело в «Троиле и Крессиде».

В целом речь Тимона можно бы назвать тем самым ничем не оправданным лирическим отступлением, за которое многие критики ошибочно принимают ключевой монолог Улисса в «Троиле и Крессиде». Именно поэтому, при всей впечатляющей риторичности, он кажется затянутым, тогда как еще более пространные высказывания Улисса и Титании такого впечатления не производят. Кажется, что «Тимон Афинский» остался незавершенным; вероятно, это последняя трагедия Шекспира. В ней чувствуется некоторая усталость от жанра. Есть более удачные примеры того, что мы ищем, но ситуация меняется в каждом случае, и мы рассмотрим лишь некоторые.

Монолог Каски в «Юлии Цезаре» вряд ли можно рассматривать как очередной извод «речи о Различии», поскольку речь в нем идет только о сверхъестественных знамениях, а не о том, что действительно важно — культурном обезразличении. Тем не менее мысль о кризисе культуры в пьесе присутствует самым явным образом; она звучит уже в первых строках, когда трибуны разгоняют граждан, явившихся на Форум без знаков своих ремесел, слившихся в обезразличенную толпу:

Прочь! Расходитесь по домам, лентяи.

Иль нынче праздник?

Иль вам неизвестно,

Что, как ремесленникам, вам нельзя

В дни будничные выходить без знаков

Своих ремесл?{146}

(I, i, 1–5)

Ремесленникам надлежит в будни носить рабочую одежду; они вместо этого вырядились в свое лучшее платье и «устроили праздник, чтобы посмотреть на Цезаря и порадоваться его триумфу»{147}, хотя, по мнению трибунов, им следовало бы лить слезы. Иначе говоря, они оказались в недолжное время в недолжном месте по дурной причине и делают то, чего не должны. Эти римляне — не воины, но устройство их коллегий и корпораций похоже на воинское, а «бунт» ремесленников против традиции напоминает хаос в греческой армии, причины которого описывает Улисс. Это перевернутый мир, в нем устранено Различие и, наблюдая многовековой упадок республиканских институтов, мы понимаем, почему так произошло.

В «Троиле и Крессиде» Шекспир обособляет институциональное и социальное измерения кризиса, они изображаются вне прямой связи с основной сюжетной коллизией; в «Юлии Цезаре» он действует иначе. Его основной источник — Плутарх, следовательно, трактовка исторических событий — «римская». Вместе с тем, совершенно очевидно, что Шекспир в трактовке происходящего верен представлениям, которые наиболее полно выразил Улисс.

Другой пример разработки той же идеи — «Гамлет». В этой пьесе тоже нарушен культурный порядок, причем самым чудовищным образом, повсеместно царствует обезразличение, хотя на сей раз мы не встретим пространных рассуждений о человеческих или надчеловеческих проявлениях кризиса. Это не означает, что эти проявления отсутствуют, напротив, они изображаются настолько продуманно и тонко, что незримо пронизывают текст, безупречно вплетенные в него, становятся самой трагедией.

В сцене с призраком оживает даже сверхъестественное; Шекспир не перечисляет знаки и видения, но завораживающе показывает их. Совершенно то же можно сказать и о социальном и межличностном измерениях; они вводятся примерно так же, как в «Юлии Цезаре», но изображаются гораздо выразительней.

В первой сцене Марцелл пытается понять, почему Дания так лихорадочно готовится к войне:

… И пусть, кто знает, скажет,

К чему вот эти строгие дозоры

Всеночно трудят подданных страны?

К чему литье всех этих медных пушек

И эта скупка боевых припасов,

Вербовка плотников, чей тяжкий труд

Не различает праздников от будней!

В чем тайный смысл такой горячей спешки,

Что стала ночь сотрудницею дня?{148}

(I, i, 70–78, курсив мой)

Спешка такова, что датчане трудятся посменно день и ночь, семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. Следовательно, ни общее рабочее время, ни часы отдыха и общей молитвы, ни даже «день субботний» подданных не объединяют. Фундаментальный закон человеческой культуры нарушен.

Во всех человеческих сообществах праздники чередуются с буднями, время работы — со временем отдыха. Раздор между Данией и Норвегией упраздняет даже различия, освященные культурной традицией. В «Юлии Цезаре» будничные дни превращают в праздник, в «Гамлете» происходит обратное, но, по сути, это всего лишь более радикальная и понятная нашему времени версия той же темы неразличения времен. В результате случившихся в последнее столетие промышленных и политических революций, а также военных переворотов явление, описанное Марцеллом, распространилось повсеместно; то, что для Шекспира — явный знак неблагополучия, для нас — дело настолько житейское, что мы больше не обращаем на это внимания.

Чем вызвана военная истерия в Дании? Если верить Горацио, истоки конфликта надо искать в былом противоборстве старого Гамлета и покойного короля Норвегии, в равной мере «подвигнутых ревнивою гордыней». Иными словами, они