Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

(I, ii, 118–128)

Эта сокрушительная критика астрологических предрассудков вполне соответствует тому, что Шекспир в действительности думал об астрологии. Похожим образом он изобличает астрологические верования в «Юлии Цезаре» и в «Сне в летнюю ночь». Наиболее явное, но объяснимое исключение составляет «Троил и Крессида»: здесь Улисс так прямо называет и столь обстоятельно описывает главную причину кризиса — миметическое соперничество, что его астрономические фантазии невозможно принять за реальное истолкование происходящего в мире.

Шекспир ставит под вопрос магическое объяснение кризиса, но сам кризис для драматурга несомненен; стирание различий в отношениях между людьми — сквозная тема его лучших пьес. Те, кто полагает, будто у Шекспира были те же предрассудки, что у его самых суеверных героев, не отделяют астрологической символики от размышлений о кризисе как таковом. Они ошибаются, принимая параллель между небесными знаками и кризисом за единый миф, и происходит это из–за нежелания замечать миметическое соперничество и миметическое удвоение.

«Король Лир» в этом смысле очень показателен. Основные «линии» ключевой шекспировской мысли сфокусированы в сюжете трагедии так четко, что иногда он кажется слишком упрощенным, но нам это явно на руку: тем проще свести воедино наиболее важные наблюдения и дать общий обзор миметических коллизий в этой пьесе.

Лира обычно представляют слепо любящим отцом, вроде бальзаковского Горио, в безрассудном обожании неспособным увидеть, как неразумно доверять власть в королевстве эгоистичным и алчным дочерям. Однако его жестокость к Корделии явно противоречит такому психологическому прочтению.

Ни одна замкнутая на самом «герое» трактовка фигуры Лира, при которой он воспринимается как самобытный, отчетливо «дифференцированный» персонаж, заманчивый объект для психолога или психоаналитика, не объясняет, что на самом деле происходит в пьесе. Прежде чем мы попытаемся увидеть оттенки его душевных движений, если они вообще существуют, необходимо представить более общую картину, увидеть тот катастрофический сдвиг от внешнего ко внутреннему опосредованию, который в конечном счете приводит к кризису Различия, так метко и так неумело описанному Глостером.

Король просит каждую из дочерей по очереди выказать любовь к нему. Вместо того чтобы удержать их от миметического соперничества, к чему, казалось бы, обязывает отцовская роль, Лир, напротив, нелепо разжигает его. Почему он так поступает? Самый простой ответ: по тщеславию. Лир действительно тщеславен, но с особым, шекспировским, «вывертом»: он жаждет не просто похвал, но миметического желания самых близких, пусть даже с риском разжечь чудовищное соперничество.

Отчасти он напоминает Валентина в его стремлении «присвоить» страсть близкого друга, а также других подобных персонажей, но случай Лира — более тяжелый: короля влечет миметическое желание, которое испытывают его дети. Как отец, он вправе открыто и публично потребовать того, чего другие шекспировские герои могут лишь хитроумными способами добиваться; утоление мерзкой потребности Лир вменяет дочерям в обязанность, и устроенная им церемония раздачи власти неизбежно воспринимается как отречение. Своими действиями Лир, по сути, заявляет о решительном отказе от престола и отцовства. На фоне общей десимволизации гениальная первая сцена с дочерьми в высшей степени символична.

Человек, готовый рисковать всем ради пустого миметического наслаждения, теряет не только власть, но и дочерей. Рвение, с каким Гонерилья и Регана втягиваются в миметическую игру, обрекает их на скорбную участь: они, как и Лир, жертвуют всем, включая политические интересы ради миметической истерии, какую провоцирует их отец.

Лир отказывается служить тем образцом для внешнего опосредования, каким он в ипостасях отца и короля должен бы стать для своих детей и подданных. Таким образом, в трагедии пересекаются два измерения миметического кризиса, на наш взгляд, неотделимых друг от друга, хотя в двух других известных нам пьесах они представлены отдельно: семейное — в «Сне в летнюю ночь», политическое — в «Троиле и Крессиде».

Сначала сестры хотят того, что им подсказывает отец, но как только он перестает вызывать уважение, миметическое соперничество за его благосклонность перерождается в возню вокруг прав и привилегий, которые король оставил за собой. Двойники миметически подстрекают друг друга покончить с Различием; его крах должен совпасть с началом войны между ними.

Пока Лир поблизости, пусть даже в роли козла отпущения, они едины, если не с ним и в нем, то против него. Пока сохраняется Различие, внешнее опосредование остается в силе, но как только оно перемещается внутрь, сестры превращаются в пару чудовищ, готовых уничтожить друг друга.

От начала и до конца вся их жизнь, включая влюбленность в Эдмунда, — сплошное соперничество. Если прежде они насмерть бились друг с другом за отцовское наследство, теперь они насмерть бьются за дрянного бастарда, но не ради любви к нему, а из ненависти друг к другу.

Они обе рвутся к королевской власти, но заражая землю собственной злобой, сами эту власть уничтожают. Преступно «пренебрегая» Различием, они с каждым шагом идут «назад, стремясь вперед» [156]. Красота происходящего — в абсолютной симметрии, его спасающая благодать — в безупречной справедливости, по закону которой два чудовища превращаются в орудия божественного возмездия за собственные преступления. Однако в королевстве все ценности опрокидываются, и это возносит мерзавцев вроде Эдмунда, а не их благородных братьев. Иными словами, стоит упразднить Различие и «недостойнейшего объявляют достойным» (Degree being vizarded. / Th’unworthiest shows as worthy in the face) [157].

Как видим, прежде всего распад поражает семью Лира. Корделия не поддается на миметический соблазн — и умирает безвинно, в отличие от ее сестер, которые платят жизнью за свою вину; кризис Различия не щадит никого.

Вероятно, Корделия смогла бы сказать о своей преданности отцу, если бы ей не пришлось признаваться ему в любви вслед за сестрами, по их образцу, в миметическом состязании с ними. Младшая, она говорит последней, в отчетливо миметической диспозиции, из явной точки соперничества, поэтому не может выдавить из себя ни одного сердечного слова. Такое «позиционное» объяснение ее отказа тягаться с сестрами, конечно, не может считаться исчерпывающим, но сбрасывать со счетов его нельзя.

Драматически невозможно, чтобы она говорила первой. Однако и в этой сцене, и во всей пьесе драматическое означает миметическое. Для великого театра эти понятия почти всегда синонимы. В «Короле Лире» Шекспир драматизирует собственный драматический процесс, иными словами, он драматизирует само миметическое желание. Вместо очередной реалистичной драматизации кризиса Различия, он пишет что–то вроде аллегории собственного театра, шедевр, в котором проступают черты карикатуры и первые признаки той усталости, из–за которой он через несколько лет оставит трагедию.

Если в контексте «Короля Лира»