Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

объясняет происходящее кризисом Различия. Эта тема для него настолько важна, что заявлена в самом начале трагедии, в ее первых строках, на какие я ссылался в предыдущей главе. Праздношатающиеся ремесленники на Форуме — верный признак обезразличения, размывающего некогда четко дифференцированное общество. Республика переживает упадок.

В этой пьесе, как и в комедиях, много миметического взаимодействия, однако оно сосредоточено не вокруг общего объекта вожделения, а на вражде. Так происходит, когда кризис достигает апогея: соперников более не влечет общий объект, но они настолько зациклены друг на друге как на препятствии, что ни о чем, кроме убийства, не помышляют.

Когда миметическое противостояние «зашкаливает», соперники втягиваются в бесконечные конфликты, стирающие различия между ними; по сути, они становятся двойниками друг друга. Мы уже наблюдали этот процесс, но не видели его разрушительных последствий. Поначалу двойники, как и прежде, соединены общей миметической историей; еще совсем недавно они бились за один и тот же объект, и в этом смысле «принадлежат друг другу». Их конфликты все еще «в пределах разумного»; по крайней мере, до тех пор, пока каждый, пытаясь перенести на соперника ответственность за собственные беды, именует его «своим».

Однако вскоре последние признаки разумности исчезают. Нарастающий миметический эффект уже не влияет на выбор внешнего объекта, поэтому выбирать неизбежно приходится только внутри системы, то есть между самими двойниками. Иначе говоря, отныне в миметическом угаре выбирают не возлюбленных, а врагов.

Это означает, что персонажи меняют собственных двойников, своих миметических соперников на чужих. Кто–то другой теперь должен стать медиатором; отныне он опосредует не желание, а ненависть. Это новый этап разрушительного обезразличения. Чем «совершенней» двойники, тем легче их перепутать и, вольно или невольно, заместить одного другим или многими другими.

Мы подходим к той точке, где дуальные конфликты уступают место объединению нескольких человек против одного, как правило, очень заметной, публичной фигуры государственного деятеля; в данном случае речь пойдет о Юлии Цезаре. Этот момент — ключевой. Когда небольшая группа людей втайне сговаривается друг с другом ради того, чтобы уничтожить одного из сограждан, мы называем такое объединение заговором; это же понятие использует Шекспир. Само понятие и стоящее за ним действие безупречно разработаны в трагедии.

Заговор — это отчасти «случайное» объединение убийц в том смысле, что оно, по существу миметическое, появляется только на определенном этапе истории миметического кризиса. В первых двух актах Шекспир показывает, как зарождается заговор против Цезаря, и трактует происходящее в полном соответствии с миметической теорией.

О заговоре сказано, что у него «монструозный вид» (monstrous visage){160}. Такая характеристика вполне соответствует шекспировскому представлению об уродстве как соединении несочетаемых черт, проявляющемся в разгар миметического кризиса. Она напоминает о чудовищах «шалой ночи» и прежде всего о Миляге с получеловеческой и полульвиной физиономией:

Брут: Ты знаешь их?

Луций: Нет, господин мой: головы склонив,

Они одеждой лица закрывали.

И я не мог черты их разглядеть,

Как ни старался.

Брут: Пусть они войдут.

[Луций уходит]

То заговорщики.{161}

(II, i, 72–77)

Миметическое желание разобщает из–за невозможности совместно обладать общим объектом; миметический конфликт, напротив, соединяет тех, кто готов вместе бороться против общего противника и обещает не предавать сообщников. Ничто не объединяет теснее, чем общий враг, однако в политическом сговоре несколько человек объединяются не только против отдельной личности, но и ради того, чтобы нарушить покой общества в целом. Именно поэтому заговор бьет по общественным установлениям гораздо сильнее, чем предшествующие ему миметические конфигурации.

Миметическая сущность заговора обнаруживается уже на этапе вербовки участников. Собственно, с этого начинается пьеса. Первый и главный из них — Брут, второй — Каска, третий — Лигарий. Вербовка — своеобразный положительный ответ на миметический стимул, подобный тому, какой мы наблюдали в комедиях, за исключением одной особенности: заговорщиков миметически подстрекают выбрать не общий с медиатором объект любви, а общую жертву, общую мишень.

Первые сцены «Юлия Цезаря» наглядно подтверждают единство миметического процесса во всех шекспировских пьесах. То самое миметическое соперничество, которое обернулось безумием «шалой ночи», создает питательную среду для насилия и коллективной травли в трагедиях. На пике летней ночи Деметрий и Лизандр готовы убить друг друга, но их вовремя и благоразумно усыпляет Пэк. Трагедия начинается там, где исчерпывается комедия, в тот момент, когда миметическое соперничество становится не смешным, а смертельным.

Медиатор ненависти — Кассий; Шекспир очень подробно показывает его действия. Когда заговор складывается, Брут соглашается его возглавить, однако именно Кассий — истинный отец злодеяния; неслучайно он — центральная фигура первой сцены. Если не считать некоторых отличий, ему отводится та же роль, какую играет Пандар в начале «Троила и Крессиды».

Заговор вызревает в завистливой душе Кассия. Об этой зависти говорит сам Цезарь; он считает Кассия «тощим» умником, который «не любит игр и музыки». В отличие от потомков, наших современников, этот ранний прототип ресентимента, как называл миметическую зависть Ницше, еще способен на решительные действия, но только на коварные и смертоубийственные, вроде заговора.

Завистью пропитано каждое слово Кассия. Неспособный соперничать с Цезарем «на его поле», он самоутверждается в мелочах, вроде рассказа о том, как однажды состязался с великим мужем в плавании. Не будь Кассия, цезарева соперника, который вынес его из «волн ревущих Тибра», Цезарь наверняка бы утонул. Кассий отказывается служить божеству, которое обязано ему жизнью. Таким образом, Шекспир обращает в свидетельство миметического соперничества историю, рассказанную Плутархом в подтверждение храбрости Цезаря. Любопытно, что английское слово rival («соперник») восходит к латинскому ripuarius, то есть «прибрежный», «поречный»; этим же словом называли двух или более человек, стоявших напротив друг друга на разных берегах реки.

Зависть предпочитает таиться, но вместе с тем она любит компанию. Ей нужны союзники и, чтобы приобрести их, она должна показать себя. Обидные сравнения, злые шутки Кассия, его постоянная лесть Бруту вполне достойны Пандара, а следовательно, и Улисса, выступающего политическим двойником «сводника» в «Троиле и Крессиде»:

Брут и Цезарь! Чем Цезарь отличается от Брута?

Чем это имя громче твоего?

Их рядом напиши, — твое не хуже.

Произнеси их, — оба так же звучны.

И вес их одинаков, и в заклятье

«Брут» так же духа вызовет, как «Цезарь».

Клянусь я именами всех богов,

Какою пищей вскормлен Цезарь наш,

Что вырос так высоко?{162}

(I, ii, 142–150)

Чуть раньше Кассий прибегает к той же метафоре зеркала, какой пользуется Улисс в диалоге с Ахиллом, пытаясь