Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Кассий: …Свое лицо ты можешь, Брут, увидеть?

Брут: Нет, Кассий; ведь себя мы можем видеть

Лишь в отражении, в других предметах.

Кассий: То правда.

И сожаления достойно, Брут,

Что не имеешь ты зеркал, в которых

Ты мог бы доблесть скрытую свою

И тень свою увидеть…

И так как ты себя увидеть можешь

Лишь в отраженье, то я, как стекло,

Смиренно покажу тебе твой лик,

Какого ты пока еще не знаешь.{163}

(I, ii, 51–70)

По сути, это более ранняя версия попыток Улисса покрепче досадить Ахиллу мыслью о том, что его известность пошла на убыль («Троил и Крессида», III, iii, 94–215; см. об этом главу 16). Кажется, будто, слушая Кассия, Брут погружен в свои мысли, однако его внимание приковано к громко ликующей толпе, которая обступила Цезаря. Если Кассий цепляется за такие пустяки, как победа в заплыве, Бруту нужен Рим — и не меньше.

Зная, насколько важна для его друга публичность, Кассий сочиняет анонимное письмо от некоей группы обеспокоенных граждан, предупреждающих Брута о том, насколько опасны амбиции Цезаря, и призывающих немедленно действовать. Письменное слово — куда более надежная миметическая ловушка, чем устное, и наш Пандар–заговорщик об этом знает. Такие письма играют ту же роль, какая в комедиях об «истинно влюбленных» отводится романтической литературе.

Брут ненавидит в Цезаре потенциального тирана и вместе с тем искренне любит этого человека. Его словам можно верить потому, что Брут никогда не врет. Однако такая амбивалентность не только не исключает миметическую составляющую, но проявляет ее; политический язык Рима безупречно подходит для миметического соперничества. На том и стоит Республика: пока соперничающие амбиции обуздывают друг друга, сохраняется свобода.

Любовь–ненависть Брута к Цезарю напоминает любовь–ненависть Авфидия к Кориолану, Антония к Октавию, Аякса к Ахиллу. Это двоюродная сестра того чувства, которое Протей испытывает к Валентину, Елена — к Гермии и т. п. Мы уже знаем, что политическая версия этой амбивалентности проявляет себя в точности, как миметический Эрос. В «Троиле и Крессиде» это более комично — и потому более очевидно, чем в «Юлии Цезаре».

Для римлянина с политическими амбициями — амбиции Брута велики, по образу и подобию цезаревых — Цезарь превращается в непреодолимое препятствие, skandalon миметического соперничества. Он — ненавистный соревнователь, несравненный вождь, непревзойденный наставник. Чем преданней Брут почитает Цезаря, тем сильнее его ненавидит. Его политический гнев неотделим от миметической страсти, и это вполне логично. Занимающий видное место в «партии Цезаря», Брут все больше уподобляется своему образцу: он раздувается от собственной значимости, становится властным, никого не слышит и все решает сам. Равному ему по статусу Кассию он говорит: «Я выслушать тебя готов» (IV, ii, 47){164}.

Крайнее возбуждение, в каком пребывает Брут после смерти Цезаря, указывает на то, что убийца полностью отождествляет себя с жертвой, становится буквально одержимым ею. Он настолько сроднился с призраком, что свою изысканно–лаконичную речь невольно стилизует под знаменитую прозу Цезаря. Восклицание «Пусть станет Цезарем»{165} гораздо содержательней и оправданней, чем кажется на первый взгляд. Слова Брута соблазняют думать, будто он восстал против тирании Цезаря, однако сам он представляет куда более серьезную опасность для «духа республики», чем его соперник.

Посмотрим теперь на Каску. Он крайне суеверен; «знаком» в его мире может стать все, что угодно. В третьей сцене первого акта он говорит о сильной, но обычной полуночной буре языком визионера, перед которым разворачивается цепь знамений и предзнаменований. Чтобы учтиво, но решительно опровергнуть его бессмысленные речи, Шекспир вводит ни много ни мало Цицерона, который по праву философа ставит под вопрос достоверность предложенных Каской истолкований, после чего выходит из действия.

Миметический искуситель в пьесе — несомненно, Кассий. Его многим памятный диалог с Брутом свидетельствует о том, что он не более суеверен, чем Цицерон:

Не звезды, милый Брут, а сами мы

Виновны в том, что сделались рабами.{166}

(I, ii, 140–141)

Кассий не верит астрологии, но способен говорить на ее языке. Вместо того, чтобы поглумиться над иррациональностью, он направляет ее в нужное русло, то есть на Цезаря; его и никого другого Каска должен считать виновником всех бед, в том числе «зловещей ночи». Чтобы выжать из своего наивного собеседника ненавистное имя, Кассий берет на себя роль прорицателя:

Ты, Каска, туп. В тебе нет искры жизни,

Что в каждом римлянине есть, иль ты

Ее не чувствуешь совсем. Ты бледен,

И перепуган, и дивишься в страхе

При виде гнева странного небес;

Но если поразмыслишь над причиной

Того, что духи и огни блуждают,

Что звери неверны своим повадкам,

Что старцев превзошли умом младенцы,

Что все они, внезапно изменив

Своей природе и предначертанью,

Чудовищами стали, — ты поймешь,

Что небо в них вселило этот дух,

Их сделав знаменьем предупрежденья

О бедствии всеобщем.

Тебе могу назвать я человека,

Он, с этой ночью схож,

Гремит огнем, могилы разверзает

И в Капитолии, как лев, рычит.

Не выше он тебя или меня

По личным качествам, но стал зловещ

И страшен, как все эти изверженья.{167}

(I, iii, 57–76)

Кассий так и не назовет «козла отпущения» по имени: он хочет, чтобы Каска сделал это сам и простодушно поверил, что самостоятельно, без всякой подсказки разоблачил Цезаря. Как и большинство легковерных людей, Каска реагирует с очаровательной непосредственностью — и тут же произносит именно то, чего от него ждут:

На Цезаря ты намекаешь, Кассий?{168}

(I. iii, 79)

Он никогда не услышит ответа на свой вопрос, но это и не нужно. Для миметического внушения требуется всего нескольких слов, а иногда вполне можно обойтись и без них. Людям, охваченным паникой, достаточно переглянуться, чтобы заразить друг друга спокойствием, какого еще секунду назад ни у кого из них не было.

Кассий запугивает Каску настолько, что тот действительно начинает верить, что причиной ненастья — злые дела Цезаря. Почему бы не допустить, что первый человек в Риме и в самом деле «схож» с этой ночью. Видя, что Кассий скорее разозлен, чем напуган, Каска чувствует себя немного уверенней и для пущей уверенности