Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

23. КРОВЬ ЦЕЗАРЯ — ИСТОЧНИК ЖИВОТВОРНЫЙ{176}. Учредительное убийство в «Юлии Цезаре»

Убийство, хоть и немо, говорит

Чудесным языком.

(Гамлет, II, хii, 593–594){177}

В Филиппах царит безудержное насилие. Кажется, точка невозврата пройдена, никаких надежд не осталось, и все же в самом конце пьесы неожиданно воцаряется мир. Это не обычная победа, не просто триумф силы над слабостью. Это заключение — возрождение Различия, оно завершает сам миметический кризис.

Может показаться, будто мир возвращается после того, как Брут совершил самоубийство, то есть ценой его жизни. Как это возможно? В двух предельно коротких, но впечатляющих монологах победители — Марк Антоний и Октавий Цезарь — славят недавнего заговорщика. Первым его хвалит Марк Антоний:

Он римлянин был самый благородный.

Все заговорщики, кроме него,

Из зависти лишь Цезаря убили,

А он один — из честных побуждений,

Из ревности к общественному благу.

Прекрасна жизнь его, и все стихии

Так в нем соединились, что природа

Могла б сказать: «Он человеком был!»{178}

(V, v, 68–73)

Эта надгробная речь прекрасна, но не совсем верна: Бруту была чужда только примитивная зависть. Мысль о том, что стихии в нем соединились, вполне может быть попыткой незаметно подправить картину осторожным намеком на то, что живой Брут был куда более противоречивой фигурой, чем этот герой, которому сейчас отдают последние почести, но уловить такой нюанс довольно трудно, и он не ослабляет драматизм слов Марка Антония. Повеяло новым духом, духом примирения.

Почувствовав мастерский политический панегирик, Октавий Цезарь присоединяется и воздает должное воинским доблестям Брута:

За эту доблесть мы его как должно,

Торжественно и пышно похороним,

Положим прах его в моей палатке,

Все воинские почести отдав.{179}

(V, v, 76–81)

Это последние слова трагедии. До того, как они были произнесены, все заговорщики были виновны в равной степени. «Разрешая» Брута от зависти, Марк Антоний и Октавий Цезарь освящают его политические мотивы. Из всей неуверенности Брута видимой остается только его любовь к Цезарю; вспомним, что, покончив с Цезарем, он говорит: «…я, Цезаря всегда любивший, его убил…» (I slew ту best love), а прежде, чем покончить с собой, восклицает:

О Цезарь, не скорбя,

Убью себя охотней, чем тебя!{180}

(V, v, 50–51)

Кажется, будто оба героя — Цезарь и Брут — жертвуют собой ради одной и той же цели в таинственном завершении, возрождающем Рах Romana. Насилие кризиса — более не зло, за которое один обвиняет другого и рвется отомстить; оно стало тайной, живущей в самом священном, тайной чистой любви между Цезарем и Брутом. До этого момента обе партии не могли добиться единодушия — ни республиканцы, ни их оппоненты. Смерть Цезаря разделила всех: часть народа объединилась с Брутом против «властолюбца», другая стала на сторону невинно убитого против Брута. Когда Брут и Цезарь соединяются в смерти, римские граждане, наконец, могут объединиться против и вокруг одного и того же двуглавого божества.

Для Брута подобный посмертный апофеоз показался бы злой насмешкой, полным предательством. Это означало бы, что он, по сути, способствовал созданию новой монархии, хотя в действительности отчаянно пытался этому помешать. Но настоящий Брут теперь никакого значения не имеет; смыслы структурируются по–новому, и место реального человека занимает мифологическая фигура. В этой новой картине римский император — одновременно и абсолютный монарх, и официальный защитник Республики, ее единственный законный наследник. Убийство Цезаря стало учредительным насилием Римской империи.

Заключение пьесы — не единственная причина прибегнуть к только что использованному странному выражению «учредительное насилие», или «учредительное убийство». Вспомним еще один показательный текст, о котором шла речь ранее, — сон Кальпурнии. Если внимательно вчитаться в ее рассказ, а также в толкование сна, которое дает Деций, становится очевидно, что это не только пророчество об убийстве Цезаря, но и буквальное указание на его учредительный статус, несмотря на насилие и беспорядок, которые оно поначалу производит.

Цезарь рассказывает о сне так:

Ей снилось, будто статуя моя

Струила, как фонтан, из ста отверстий

Кровь чистую и много знатных римлян

В нее со смехом погружали руки.

Сон кажется ей знаменьем зловещим,

И, на колени встав, она молила,

Чтобы остался я сегодня дома.{181}

(II, ii, 76–82)

В ответ Деций немедленно предлагает иное толкование:

Но этот сон неверно истолкован,

Значение его благоприятно:

Из статуи твоей струилась кровь,

И много римлян в ней омыло руки, —

И это значит, что весь Рим питаем

Твоею кровью и что знать теснится

За знаками отличья и наград.

Вот все, что сон Кальпурнии вещает.{182}

(83–90)

О сне Кальпурнии, равно как и о ее опасениях, автор, несомненно, узнал от Плутарха, но версия Деция, насколько мне известно, несомненно шекспировская находка и с теоретической точки зрения — наиболее интересное место в диалоге.

В логике сюжета краткий монолог Деция — не более, чем пустая льстивая болтовня, чистое вранье, и цель у него только одна — привести Цезаря в Сенат, однако для трагедии в целом эти слова значат гораздо больше. Если бы Шекспир заботился исключительно об остроте сюжета, он нашел бы более убедительный способ заманить Цезаря; вероятней всего, Деций умалил бы пророческую ценность сна и стал заверять Цезаря, что тот не умрет. Ничего подобного он не делает.

В совокупности эти тексты содержат очень точное определение учредительного убийства, замечательное тем, что оно учитывает миметическую природу этой формы насилия. На первый взгляд, кажется, будто толкования Кальпурнии и Деция противоречат друг другу, но в действительности и то и другое истинно. Первое соответствует тому, чем убийство Цезаря является в пьесе — источником предельного беспорядка, второе — тому, чем оно становится в ее заключении — источником нового имперского порядка. Смерть Брута вызывает эту трансформацию, но ее роль вторична; убийство Цезаря — главное событие, поворотная точка, в которой из насилия кризиса постепенно рождается новое римское и универсальное Различие.

Что это учредительное насилие может означать для Шекспира? Чтобы это понять, укажем на еще одну причину, почему это понятие существенно для удовлетворительной интерпретации «Юлия Цезаря». Чуть раньше, в первой сцене второго акта, Кассий и Брут указывают на