Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

Для обоих заговорщиков его изгнание — прецедент и миметическая модель убийства, которое они замышляют. Брут говорит:

Иль Рим под игом одного? Как, Рим?

Из Рима предками моими изгнан

Тарквиний был, когда он стал царем.{183}

(II, i, 52–54)

Вначале насилие против Тарквиния было незаконным деянием — очередное насилие в его эскалации, точно, как и убийство Цезаря, когда оно будет осуществлено. Однако его изгнание единодушно поддержал народ, и оно остановило кризис Различия; вместо того, чтобы разделить римлян на враждующие фракции, оно объединило их и вызвало к жизни новые социальные институты. Это реальное учреждение Республики.

Этот предмет никогда не обсуждается, но он, очевидно, важен. Шекспир должен был что–то иметь в виду, когда решил представить эти два симметричных события в одной пьесе, проведя между ними явную параллель. Снова миметическая теория дает ключ к этой проблеме; снова она совпадает с тем, что делает Шекспир. Миметическая антропология подчеркивает реальность миметических кризисов, изображенных Шекспиром, и, исходя из их природы и очень многих других указаний, предполагает, что эти кризисы в архаических обществах должны завершаться единодушной миметической поляризацией народа против одной или нескольких жертв; имя этого гипотетического разрешения кризиса — учредительное убийство, учредительное насилие. [184]

Шекспир мог бы упомянуть еще одно деяние, хронологически первое в истории Рима, связанное с основанием самого Рима. История Ромула и Рема — это тоже история двойников, идентичных враждующих близнецов; один из них становится жертвой, чья смерть явным образом, по легенде, приводит к основанию Рима. Тит Ливий описывает это убийство как коллективное действие. Рем, полагает он, in turba cecidit (пал в толпе), как и Тарквиний, как и Цезарь, как и Цинна.

Если бы Шекспир упомянул в «Юлии Цезаре» все три истории об учредительном насилии, картина была бы еще наглядней, но и сейчас, применительно к нашей пьесе, она достаточно очевидна. Как связаны насилие против Тарквиния и насилие против Цезаря? При том, что эти «учредительные» фигуры, Тарквиний и Цезарь, играют разные роли в соответствующих мифах (у Тарквиния — в целом отрицательная, у Цезаря — скорее положительная), коллективное насилие играет ту же самую определяющую роль в происхождении и Республики, и Империи. Случайное совпадение? Миметическая теория утверждает, что человеческие сообщества объединяются вокруг их собственных преображенных жертв потому, что прежде они объединялись противник. В случаях Тарквиния и Цезаря есть отклонения от этой схемы, но они не столь значительны.

Когда козел отпущения единодушно устранен, люди обнаруживают, что врагов больше нет, и лишенный подпитки дух мести угасает. После стольких бед это кажется почти чудом, и сообщество, сначала втянутое в неразрешимый конфликт, а потом завороженное тем, как он разрешается, начинает думать, что у обоих событий одна и та же причина: несчастная жертва, которая отныне предстает не только виновником всех раздоров, но и всесильным миротворцем. Таким образом, учредительная жертва становится трансцендентным существом, способным награждать и наказывать. Таково миметическое происхождение божественных предков, священных законодателей, полновесных божеств.

В случае Цезаря связь между против и вокруг обнаруживается с некоторым запозданием, в результате обезразличения, вызванного дополнительным опосредованием, каким в данном случае выступает самоубийство Брута. Независимо от того, были ли граждане изначально поляризованы против Цезаря вокруг Брута или против Брута вокруг Цезаря, сейчас, когда оба погибших героя становятся одним, против и вокруг опять сходятся, и защищающее священное восстанавливается.

В учредительном убийстве нет ничего поистине трансцендентного или метафизического. Оно сродни миметической поляризации, которая происходит при сговоре, но с одним различием, безусловно важным с социологической точки зрения, хотя в общем контексте не столь существенным: такое убийство всегда единодушно. Это единодушие — конечный продукт самой миметической эскалации, он практически может быть предсказан, исходя из постоянно возрастающей миметической поляризации, которая ему предшествует. Следовательно, чем ближе выход из кризиса, тем шире распространяется и интенсивнее становится насилие. Шекспир следует этой схеме с поразительной точностью. Он показывает, как поначалу неединодушное и разделяющее коллективное насилие становится позднее единодушным и объединяющим. В этой метаморфозе проявляется природа учредительного убийства.

Процесс коллективного насилия, единодушного или нет, всегда есть версия того, что мы называем механизмом козла отпущения (scapegoating). Наше современное использование этого понятия лишь косвенно связано с ритуалом, описанным в Книге Левита. Процесс заместительного жертвоприношения миметическая антропология интерпретирует миметически и считает фундаментальным для реального понимания примитивных институтов. Принято считать, что жертва замещает истинного виновника бед, но во многих случаях само понятие «виновник» бессмысленно. Кто виноват в грозовых знамениях, перепугавших Каску? Кого винить в чуме, которая обрушивается на Фивы? Миф ответит: «Эдипа». Миф рассуждает, как Каска; в мифологическом создании всегда присутствует «виноватый», «козел отпущения». Это и поныне сбивает с толку многих исследователей античности, однако Шекспир, в отличие от них, не соблазняется простым ответом.

Механизм козла отпущения — это та же миметическая подмена антагонистов, о которой шла речь в связи с заговором, но теперь происходящее изображается с точки зрения жертвы. Понятием «козел отпущения» Шекспир не пользуется, но само явление, несомненно, присутствует в пьесе. Его карикатурная иллюстрация — судьба поэта Цинны. Но можно ли считать козлом отпущения Цезаря? Разве он не виноват в упадке республиканских институтов? Разве он не тиран, не настоящий злодей?

Не стоит приписывать Шекспиру собственные идеи. Если мы хотим понять, как он трактует это убийство, надо поискать в образе Цезаря то типичное, что побуждает видеть в нем козла отпущения, инстинктивно выбранного на эту роль, а не только единичные черты правителя и самобытной личности.

Мы понимаем механизм козла отпущения как коллективное действие, и убийство Цезаря вполне вписывается в это определение. Мы понимаем, что этот механизм может работать в любое время, но чаще всего он запускается во времена кризиса; второе условие тоже соблюдено.

«Козел отпущения» нередко ассоциируется со внешней уродливостью или ущербностью, с наличием незаметных или, напротив, бросающихся в глаза физических пороков. Неслучайно в Средние века ведьмами, колдунами, разносчиками чумы чаще всего считали калек. Цезарь тоже отмечен печатью недуга: он глуховат, страдает эпилепсией, которую легко принять за одержимость; недаром в архаических и примитивных культурах эту падучую болезнь (ср. I, ii, 254, 256) всегда считали знаком персональной причастности к священному, во всех его проявлениях, как зловещих, так и благих.

Все, что делает Цезарь, все, что мы знаем о нем, публичной фигуре и частном человеке, в том числе бесплодие его жены, которое молва с легкостью объясняет «поврежденностью» мужа, выдает в нем