Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар

повреждения. Искусная разделка доставляет удовольствие для глаз; она не должна рвать или давить любую часть тела; она не должна создавать искусственных разрывов. Ее моральная и эстетическая красота заключается в выявлении имеющихся различий.

Злоба и гнев не знают, как разделывать; их жадность и жестокость могут только кромсать их жертвы. За противопоставлением разделки и рубки мы узнаем знакомую тему: миметическое насилие является принципом ложной дифференциации, которая в конце концов превращается в неприкрытое обезразличивание в жестком разложении общины. Кажется, что в метафоре разделки все аспекты культуры гармонично смешаны, дифференциальный и духовный, пространственный, этический и эстетический. Эта метафора иллюстрирует то, что мы можем назвать «классическим моментом» жертвоприношения.

Примитивная концепция, с ее пространственной дифференциацией, незаменима для метафоры разделки, но не она одна; она смешивается с моральными и эстетическими ценностями, которые приобретают все большее значение по мере развития институций. Хорошая и плохая дифференциация сами по себе отличаются в этическом и эстетическом отношении.

Существо классической формы — это слияние моральной, естественной и культурной красоты; за пределами ее жертвенного и кулинарного приложения — «пища для богов» — шекспировская великая метафора пробуждает другие благородные формы человеческого искусства, резьбу по камню и скульптуру, которые должны также возникать в жертвоприношении, как все специфически человеческие формы поведения.

Глубокое прозрение об универсальном отцовстве жертвоприношения раскрывает наш текст, вызывая в воображении из слов, перечисленных выше, богатую сеть перекрестных ссылок, которые жертвенная логика может распутать и объяснить. Поэтическая интенсивность этого текста основана на прозрении столь мощном, что оно достигает источника всех метафор, жертвоприношения и учредительного насилия.

В этих строках жертвоприношение незаметно возобновляет свою функцию инициатора и обновителя культуры, функцию, которую оно имеет у индийских брахманов, в величайшем размышлении о предмете, сосредоточенном на Праджапати, боге одновременно учредительного насилия и ритуального жертвоприношения. Поэт не может быть великим в вопросе жертвоприношения, если он видит в нем только то, что видит рационализм Просвещения, — жалкое суеверие и паразитическое дополнение, которые не имеют реального значения в человеческой культуре.

Когда религиозные системы все еще находятся в младенчестве, жрецы понятия не имеют, почему, вместо того чтобы сделать беспорядок хуже, как это сделали многие предыдущие акты насилия, один частный акт прекратил его и таким образом стал учредительным. Даже если они понимают важность единодушия (и они часто понимают, судя по их усилиям воспроизвести его в ритуале), даже если они понимают миметическую природу этого единодушия (и они иногда понимают, судя по искусным средствам, которые они изобретают, чтобы приостановить жертвенное (scapegoat) заражение), архаические сообщества рассматривают всю последовательность кризиса и его разрешения как плод трансцендентного посещения, как божественное послание, которое не должно быть «демистифицировано», но благочестиво реконструировано через жертвенные ритуалы и запреты.

Вера в исцеляющие свойства жертвоприношения не «рациональна», но вполне обоснована. До тех пор, пока жертвоприношение молодо и энергично, оно в самом деле поляризует миметическое насилие против заместительных жертв и снова живо представляет культурные символы единства и идентичности.

Жертвоприношение — изначальное очищение человеческих сообществ.

Ритуал — это миметическое поведение неконфликтного типа, внешнее опосредование. Его исполнители чувствуют, что успех зависит от скрупулезной имитации учредительного убийства, и до определенного момента это так. Чем бы ни было то, что сделало возможным единодушие в первый раз, вероятно, оно будет иметь успех снова и снова.

С точки зрения архаического ритуала, жертвоприношение борется с насилием не посредством обычного насилия, что просто бы вызвало эскалацию кризиса, но посредством хорошего насилия, которое, кажется, а значит и на самом деле таинственно отличается от плохого насилия кризиса, ибо его основание в единодушии, которое религия — та, что связывает людей вместе, — хочет увековечить. Если используется мудро и благочестиво, это хорошее насилие может остановить распространение плохого, когда последнее возникает опять, что, конечно, всегда происходит. Жертвоприношение — это насилие, которое исцеляет, объединяет и примиряет в противоположность плохому насилию, которое развращает, разделяет, разлагает, обезразличивает.

Понимание жертвенного насилия как ценной, но опасно нестабильной субстанции, наделенной парадоксальными свойствами, — критически важно для человеческой культуры. Изначально, Различие (Degree) — это различение, которое делают жертвы и боги, различение между хорошим и плохим насилием. Ограничительные и разделяющие тенденции человеческой культуры происходят из боязни злого смешения (evil mixture — «Троил и Крессида», I, ii, 95). По мере того, как влияние жертвоприношения и запретов пронизывает культуру, вся жизненно важная деятельность снова разграничивается, так же, как и сами люди, и все, что миметический кризис запутал, снова возвращается в значимые понятия относительно мирного обмена.

Жрецы всегда знают, что в их слабых руках различие между двумя видами насилия непрочно. Когда оно потеряно, жертвоприношение возвращается к плохому насилию кризиса, из которого оно изначально вышло; это делает кризис хуже, чем если бы жертвоприношение не совершалось. Это то, что происходит с «жертвоприношением» Цезаря.

Позднее жрецы понимают, что способность жертвоприношения поддерживать мир зависит от них самих больше, чем от внешних предосторожностей и физической дифференциации. Жертвоприношение «работает», если исполняется с чистым сердцем, в духе солидарности не только с предками, но со всеми живущими членами общины. Жертвоприношение проваливается, если оно загрязнено миметическим соперничеством.

«Классические» теоретики жертвоприношения, например в Индии, делают акцент на внутреннем состоянии жрецов в той же степени, как и на внешних предосторожностях против физического осквернения. Они все еще верят в физические и материальные аспекты жертвоприношения, но ритуал пропитывается моральными и эстетическими ценностями, еще не представленными на ранней стадии.

Метафора разделки является островом классической гармонии, окруженным со всех сторон звуками и яростью гнева и зависти, не означающими ничего. Если жрецы примут участие во внешнем хаосе, если они сдадутся перед бурными эмоциями миметического соперничества, их жертвоприношение непременно потерпит неудачу. Только чистое сердце может превратить ужасное убийство Цезаря в спокойную красоту подлинного жертвоприношения. Но спокойствие не может управляться сверху; все, что Брут может сделать, — это призвать своих товарищей бороться за жертвенную безупречность, каждого наедине со своей совестью. Вот почему он не говорит «мы жрецы», а, скорее, «давайте будем жрецами».

Трогательно, но парадоксально Брут просит своих товарищей по заговору сдерживать их жажду крови; эта просьба звучит почти комически в группе мужчин, которые собрались для убийства. Кажется, Брут страстно желает обратить дикое насилие в сплав искусства и духовного аскетизма. Если бы заговорщики восприняли его слова серьезно, если бы они зашли слишком далеко в направлении, которое он защищает, они потеряли бы аппетит к убийству.

Колеблется ли Брут? Появились ли у него сомнения в справедливости задуманного? Переживает ли он при мысли об убийстве своего почитаемого защитника и покровителя?

Ответ на эти вопросы должен быть утвердительным, поскольку Брут сам это говорит: он хотел